История Майты - Марио Варгас Льоса
– Здравствуй, брат, – сказал Вальехос.
– Привет, старина, – сказал Майта.
– Наконец-то прибыл, – сказал Вальехос.
– Да, – улыбнулся Майта. – Сподобился.
Они обнялись. Неужели «Альберге де Пака» еще открыта? Неужели в Хауху еще приезжают туристы? Да нет, конечно. Что им тут делать? Все празднества, включая и знаменитые карнавалы, отменены. А гостиница работает потому, что там останавливаются столичные чиновники и иногда – военные делегации. Сейчас, наверное, никого нет, потому что режим наблюдения отменен. Стены отеля красили, похоже, в позапрошлом веке, и вид у него был плачевный. Внутри не было ни портье, ни швейцара – никого, кроме охранника, который заменял всю обслугу. Оставив сумку в номере, полном пауков, я выхожу к Убильюсу, поджидающему меня на террасе с видом на лагуну. Известна ли мне история Паки? Он показывает на водную гладь, на разноцветное небо, на плавную линию гор, опоясывающих залив: столетия назад здесь был городок, населенный себялюбцами. В одно прекрасное утро, когда солнце сияло и воздух был особенно чист, появился тут нищий бродяга. Прося подаяния, он шел от дома к дому, и в каждом ему грубо отказывали, спускали на него собак. Но в доме на самой окраине жила добросердечная вдова с маленьким сыном. Она накормила нищего, подав ему милостыню – и надежду. И тогда попрошайка облекся сиянием и явился вдове в своем истинном виде – в облике Иисуса – и приказал ей: «Возьми сына своего, забери пожитки свои, сколько можешь унести, покинь Паку. Не оборачивайся, слушай то, что услышишь». Вдова повиновалась и вышла из селения, но когда поднималась по склону горы, услышала очень громкий звук, подобный удару в огромный барабан, и, не сумев побороть любопытство, обернулась. И успела еще увидеть, как поток камней и грязи похоронил под собой селение вместе со всеми его обитателями, и то, что было недавно Пакой, сделалось тихой лагуной, и по водам ее плавали утки, форели и гагарки. Ни вдова, ни сын ее больше ничего не увидели и не услышали, потому что статуи не могут ни видеть, ни слышать. Но жители Хаухи и сейчас видят вдали окаменевших вдову и сына ее в той точке в горах, до которой доходят шествия паломников, чтобы поразмышлять о жителях селения, наказанных Богом за скупость и неотзывчивость и покоящихся теперь под водами, где квакают лягушки, крякают утки и прежде ворочали веслами туристы.
– Ну, что скажешь, товарищ?
Майта заметил, что Вальехос так же радостно взволнован, как и он сам. Они направлялись в пансион на улице Тарапака, где жил лейтенант. Это насчет поездки? Замечательно, я под сильным впечатлением, а проход Инфернильо не забуду, наверное, никогда. Он говорил и одновременно оглядывал домики в колониальном стиле, наслаждался чистотой воздуха, рассматривал встречных женщин. Да, Майта, теперь ты в Хаухе. Но чувствовал он себя неважно.
– Это, наверное, горная болезнь. Странное ощущение. Кажется, вот-вот брякнусь в обморок.
– Неважное начало для революции. – Вальехос – остриженный наголо, в форменных, цвета хаки штанах и рубашке, в башмаках на толстенной подошве – рассмеялся, перехватывая у него чемодан. – Выпьешь мате с кокой, передохнешь малость и будешь как новенький. В восемь часов встретимся у Убильюса. Потрясающий малый, вот увидишь.
Он приготовил для него топчан в своей комнате – одной из тех, что вереницей тянулись на верхнем этаже пансиона вокруг крытой галереи, – и ушел, посоветовав на прощание немного поспать, чтобы справиться с горной болезнью. Майта увидел душ в ванной комнате. «Пока я в Хаухе, буду мыться каждый день на ночь и утром», – подумал он. Впрок: в Лиме-то такого не будет. Он прилег, не раздеваясь, только скинул башмаки; закрыл глаза. Но уснуть не смог. Ты мало знаешь о Хаухе. Что же, например? Да больше легенд, чем фактов, – вот, например, библейское объяснение того, как возникла Пака. Хауха – часть цивилизации гуанка, едва ли не самой развитой и могучей из всех, которые были некогда поглощены империей инков: по этой причине хауханцы были союзниками Писарро и других конкистадоров и мстительно воевали со своими былыми владыками. В колониальные времена, когда само слово «Хауха» стало синонимом слова «изобилие», этот край, вероятно, был фантастически богат – кто бы мог подумать, что это было так, при взгляде на нынешнюю скромную жизнь! Майта знал, что Писарро, совершая свой невероятный переход из Кахамарки в Куско по одной из четырех дорог, которые во времена инков поднимались и спускались по Андам, подобно тому как карабкаются сейчас по этим дорогам колонны революционеров, определил этому городку быть первой столицей Перу и те несколько месяцев, что Хауха пребывала в этом гордом статусе, были самыми славными в ее истории. Потом, когда скипетр перехватила Лима, Хауха, как и все города, люди и культуры Анд, вступила в процесс неуклонного упадка и покорно склонилась перед новым средоточием национальной жизни, вознесшимся на самом нездоровом участке побережья, откуда принялось беспрестанно и непрерывно обращать в свою пользу и к своей выгоде все виды национальных ресурсов.
Сердце у него колотилось, дурнота не отпускала, а Убильюс продолжает говорить, сидя на фоне лагуны. Я отвлекаюсь, преследуемый какими-то кошмарными образами, связанными со словом «Хауха», которое слышал в детстве. Город чахоточных! Потому что сюда с прошлого века съезжаются перуанцы, ставшие жертвами этой болезни, наводившей в ту пору ужас, мифологизированной литературой и садомазохизмом, болезни, от которой считался чудодейственным средством сухой климат Хаухи. И сюда со всех четырех концов страны съезжались – сначала на мулах по конным дорогам, потом – по крутым железнодорожным колеям инженера Мейггса – все, у кого открывалось кровохарканье, но было достаточно средств, чтобы оплатить дорогу, а потом выздоровление или агонию в палате санатория Олавегойя, который благодаря постоянному притоку пациентов бурно разрастался и ширился, пока в один прекрасный день не слился с городом. И то самое имя, которое столетия назад пробуждало корысть, восхищение, мечты о золотых дублонах и не менее золотых горах, стало обозначать прохудившиеся легкие, приступы кашля, кровяные
