Где падают звезды - Седрик Сапен-Дефур

Меня трогает, что в беседах о будущем Софи и Себ всегда говорят вы. Это так приятно. Они ездили на велосипедах в Больцано, и видеть их вместе, такими живыми, было очень красиво. Они напомнили мне нас. Они сказали, что нашли тихое местечко, ресторанчик, если мне захочется, если мне подскажет сердце. Я только и жду, чтобы послушать свое сердце, но оно сейчас такое же потерянное, как и я сам. Вернутся ли те времена, когда оно указывало мне дорогу?

Сейчас я в реанимации, рядом с тобой. Я с тобой говорю, и это все, что я могу. Рассказываю тебе, где ты, что с тобой, говорю о наших надеждах, говорю правду. Я говорю мягко, но саму реальность не смягчаю. Я повторяю, как ты мне нужна, но что ты свободна от всего и вся. Клянусь, если захочешь, мы поедем за собакой в Румынию, откуда мы чуть не уехали с целой сворой, но подумали: «потом». Больше никогда не будет этого «потом». Я держу твою правую руку, здоровую, и чувствую твой пульс; на экране он равен пятидесяти четырем. Я наблюдаю за всеми трубками, которые нужны тебе, чтобы выжить, прослеживаю их путь от аппаратов к телу и обратно. Одни питают тебя или успокаивают, другие выводят шлаки. Они твои союзники и одновременно враги.

Что до меня, то у меня все просто: я встану, пойду гулять, буду есть, разговаривать, пить, размышлять и спать. Когда это перестает быть актуальным, мы вспоминаем все, что нужно для жизни.

Раньше я считал, что глупо об этом говорить, но сейчас считаю еще более глупым, что я этого не сделал. Поэтому я звоню медсестре и раскрываю ей твое ласковое прозвище. Оно слетает с моих уст: Кролик. Это так банально, но наш Кролик – тот самый из фильма «Любовь в лугах»[17]. Мы думали, что наша дружба похожа на дружбу Франсиса и Жерара, и мы украли у них их жадную нежность. Травоядное животное сопротивлялось искушению влюбиться и всем попыткам заклеймить его милашкой и симпатягой. Это слово – оно только наше. Надеюсь, оно вдохнет жизнь в твои глаза.

– Кро-лик. OK, capito. Кролик. Cristina, per Matildé, possiamo anche dire Lapin, è il suo soprannome![18]

Я учу людей узнавать тебя, это один из способов привязать их к тебе.

Д+3

Вчера вечером мы, наконец, поехали в ресторан на велосипедах. Я убедил Сильвена взять твой, и это зрелище оказалось не из легких. Но твои вещи должны жить. Я не хотел ехать в город, но потом поддался настроению и передумал. Молиться о том, чтобы жизнь продолжалась, – значит идти туда, где она упорно кипит. Когда террористы хотят убить надежду, они обстреливают террасы баров, а не кабинеты несчастных служащих. Как только мы отделим диверсию от избегания, она перестанет быть поражением и станет завоеванием. Мы бросаем вызов идее впасть в оцепенение, мы прячемся на стороне живых, в тени простых радостей, мы тешим себя надеждами, чтобы в нужный момент наброситься на страх и сдавить его горло. Диверсия – далеко не безразличие, а стратегия внутренней армии, руководствующейся любовью и отказом позволить ей угаснуть.

На центральной площади Больцано собралась веселая толпа. Мы прислонили велосипеды к стене. Пока мы ели, к ним подошли двое подвыпивших молодых людей и, казалось, решили их одолжить. Обычно я отношусь к опьянению с бесконечной нежностью, но сейчас, если бы они прикоснулись к твоему велосипеду, я бы набил им морду. Когда высвобождается насилие, за ним следует его близнец – боль. Вот что вытворяет с нами слепая печаль. Я встал, но Сильвен меня опередил и велел им убираться подобру-поздорову. Мы снова сели. Я присутствовал, но лишь наполовину. Я наблюдал за парами вокруг, ожидавшими свои блюда, как слова, которыми они перестали обмениваться. Говорите друг с другом, черт возьми, говорите! Я оплатил ужин в ресторане как бы в знак благодарности своим друзьям, но это было настолько некстати, что даже неловко.

На обратном пути Себ подошел ко мне и сказал, как сильно он винит себя в том, что мы с его подачи занялись парапланеризмом. Я ответил ему, что мы взрослые, а несчастный случай, даже если и маскирует, не стирает былую эйфорию. Я выразился более запутанно, но такова суть.

Когда мы вернулись к больнице, Софи и Себ сели в свой фургон, чтобы поискать себе другое место для ночлега, а Сильвен отправился спать на улице, за столами ближайшего медицинского колледжа. Он отдыхает в нескольких метрах от фургона, и, если мне станет страшно, он подбежит прежде, чем я успею закричать. Я же встал под твоим окном. Я свернул сигарету и выкурил половину, как мы делали иногда в летние вечера, и ты докуривала остаток. Я бросил ее, еще дымящуюся, на мусорное ведро. Сегодня утром ее там больше нет.

Прошло всего два дня, а ритуалы уже тут как тут.

Я не ожидал, что рутина просачивается и в такие темные уголки. Раньше я смеялся над ней, а теперь призываю ее и быстро встраиваю в жизнь. То, что мы считаем незначительным или недостаточным, когда все хорошо, становится опорой и поддерживает в трудные времена.

Я пробуждаюсь от скудного сна, наступают пять сладких секунд амнезии, и я снова в шоке. Рядом со мной твоя подушка. Ночью я клал на нее голову и стонал или прижимал к себе, как плюшевую игрушку. Я выхожу из фургона, иду пешком, слушаю бодрую музыку. Удары барабанных палочек, паузы и мощные звуки гитар говорят мне: «Иди!» Затем Сати, чтобы меня успокоить. Я звоню в твое отделение, с семи утра уже можно; день начинается, и это уже его пик. Когда медсестра берет трубку, мое сердце стучит в груди как никогда, дыхание останавливается. Мне сообщают, что на данный момент ты жива, ночь ты провела нормально, и мы назначаем время встречи на вторую половину дня. Если человек на том конце провода говорит мне больше, я перестаю вслушиваться. Потому что с трудом понимаю итальянский, а еще потому, что для меня конец беседы наступил раньше, чем для него. Он сообщил мне главное: ты жива.

Я облегченно выдыхаю. И впервые плачу. Звоню нашим родным, рассказываю, как ты пережила ночь, чувствую их беспокойство. Я встречаюсь с Сильвеном, который наблюдал за мной издалека. Мы идем выпить апельсинового сока, потом кофе, потом еще кофе. Я говорю ему, что боюсь тебя потерять, очень боюсь, и этот страх меня пугает.