Где падают звезды - Седрик Сапен-Дефур
Д+2
Через месяц, четырнадцатого сентября, будет твой день рождения. Две тысячи двадцать второй минус тысяча девятьсот семьдесят шестой – сорок шесть лет. Не так уж много. Цепляться за них, как за спасательные круги, или сжигать их в мирской суете – я не знаю, что делать с этими мимолетными памятными датами.
Сегодня я видел тебя дважды. Твое лицо снова осунулось, как угасшая луна.
Утром ты не открывала глаз.
А днем приоткрыла их наполовину. Я разглядел твои карие шарики.
Можно было бы закричать, провозглашая победу, но едва ли это прогресс. Ты ни на что не реагируешь. В твоих глазах (а я их вижу) нет эмоций: ни умиротворения, ни страха, ни радости встречи. Они неподвижны и не сфокусированы ни на чем. Пустота, отсутствие – бездонные ужасы, ведь мы заполняем их своими страхами. Говорят, это естественно в первые часы пробуждения: то, что кажется нам чудовищным, оказывается ожидаемым или даже утешительным; такой способ воспринимать видимое требует времени на адаптацию. С утра врачи просят тебя широко открыть глаза, и ты это делаешь, но, похоже, это не связано с их просьбами. Открыв веки, ты не моргаешь; ни пыль, ни возвращение в этот мир на тебя не действуют. Сколько раз мы играли в игру «кто первый моргнет, тот проиграл»; ты была бы непобедима. Меня просят отчетливо произнести две фразы: «Матильда, если ты меня слышишь, сожми мою руку; Матильда, если ты меня слышишь, открой и закрой глаза». По-французски. Я пытаюсь несколько раз, но ни одна частичка тебя не оживает. Ты молчишь губами, молчишь глазами, молчишь руками. Неужели ты не слышишь? Неужели не понимаешь? Ты уже сожалеешь, что выжила? Видеть тебя как нейтральное существо – ужасно. Когда твои глаза были закрыты, я представлял, что ты спишь, но сейчас мне, чтобы успокоиться, нечего себе представлять.
Кажется, я любил бы тебя бесконечно, какой бы ты ни была, сидящей, немой или прикованной к постели. Но тебя прежней больше нет. Из чего же состоит наша связь? Из кожи тел, завитков души, тембра голосов? На данный момент я бы сказал, что она состоит из взгляда. Да, твое сердце бьется, легкие вздымаются, твоя ладонь сжимает мою. Но если ты больше не смотришь глазами, все кончено. Я больше не знаю, кто ты и кто я. Ведь многое из того, что я знаю о тебе, мне доверил танец твоих глаз. Большая часть нас, а возможно, мы все целиком – это то, кем мы являемся в глазах другого. Если ты видишь, но перестаешь смотреть, мы исчезаем. А вместе с нами – любовь. Поэтому, умоляю, несмотря на мнение врачей, прости меня за то, что я не уверен в твоем прогрессе.
Стоило ли тебя спасать? Этот вопрос преследует меня, несмотря на очевидный ответ. И когда сегодня утром врач дал мне понять, что твоя жизнь по-прежнему висит на волоске, как и вчера, об этом ужасно думать, но мне стало легче, потому что мне показалось, что мы не окончательно лишили тебя возможности выбора.
Сегодня утром меня вдруг посетила странная идея.
Перед последним коридором я на минуту задержал дыхание. Чтобы отдать дыхание тебе. С секундомером в руке, каждая секунда сверх дарила тебе отсрочку и прибавляла дни жизни. И я повторил это сегодня днем. Какая разница. Когда все рушится, мы вдруг обращаемся к давно забытым действиям, которые обретают силу молитвы. Тем хуже для их наивности, потому что от них требуется вернуть структуру нашим блужданиям и заново заложить ту почву, которая ускользает с каждым нашим шагом.
В перерывах между посещениями я гулял. Мы с Сильвеном проехали несколько кругов по парковке, среди других встревоженных сердец. Молча. То, что мы оба молчим, бок о бок, как ни странно, приносит облегчение.
Марта позвонила мне из Франции и подробно рассказала, что сделали с твоей спиной. С помощью костного цемента тебе восстановили третий поясничный позвонок и закрепили его двумя верхними и двумя нижними позвонками. Теперь ты держишься на металле. Он как опора для увядшего растения. Цель операции в том, чтобы твой нервный стержень, раздробленный и перерезанный, восстановился хоть минимально, а дальнейшее в основном зависело от того, что осталось от этой нити. Мы в значительной степени существа электрические. Когда специалисты объясняют нам свои действия, создается впечатление, что в организме все восстанавливается: склеиваются компоненты, вливается кровь, включается ток, запускается насос – и все опять работает. Но посреди этого механического представления находится цепь – жизнь, и никто так и не нашел, где ее предохранитель. Когда она сильна, эта тайна восхитительна, но, когда подходит к концу, мы ловим себя на желании, чтобы все можно было починить и исправить, и чтобы нам гарантировали печальную невозможность умереть.
Себ помог мне оформить заявление о несчастном случае. Для этого нужен компьютер, интернет и коды. У нас пять рабочих дней, чтобы это сделать, иначе открыть дело станет уже невозможно. Я не знаю, в чем смысл этого срока. Ты была предусмотрительна до самого конца: разбившись о камни в пятницу, ты оставила мне выходные, чтобы я со всем разобрался и все осмыслил. Себ изучил все, что связано со страховой компанией MAIF и Федерацией парапланеризма, и мы решили уведомить первую. Сравнивать сухие цифры я бы не стал, мне это и в голову бы не пришло. Друзья нужны, чтобы погрузиться в поэзию Рембо, но в анализе страховых франшиз они тоже бесценны.
Сегодня в полдень они приготовили мне тарелку с помидорами и бурратой. Они знают. Сильвен нарезал для меня помидоры, прекрасно понимая, что я ухвачусь за любой предлог, лишь бы не проглотить ни кусочка. Мы пообедали на траве, в тени жилого дома. Некоторые смотрели на нас как на бродяг, коими мы отчасти и являемся. Себ сказал, что очень удивлен тем, что не нашел в Италии гаспачо. Софи и Сильвен смутились и расхохотались. Я заставил себя поесть. Люди боятся, что им не хватит хлеба. Я же боюсь потерять аппетит.
