Хранители времени - Татьяна Сергеевна Богатырева

Как бы он ни старался действовать деликатно, маму этот вопрос застал врасплох.

– С чего ты взял, что я любила твоего…

И осеклась – как будто проснулась. Посмотрела куда-то на стену, где цвели нарисованные на обоях розы.

– Твой отец был самым красивым юношей на курсе. В него все девчонки влюблены были, я думаю. А он почему-то выбрал меня. У нас была практика сложная тогда – химия, химия, сплошная химия и куча названий лекарств, все на латыни. У меня в голове вертелись одни эти названия, а твой отец подошел ко мне, улыбнулся – у него просто очаровательная улыбка была – и предложил мне хоть на вечерок отвлечься от этих бесконечных таблиц, пойти на танцы в парке. Я поддалась…

Стаса в этом монологе многое насторожило. И «почему-то выбрал меня» (неужели у мамы до сих пор проблемы с самооценкой?), и это «поддалась», и «с чего ты взял, что…». Но он улыбнулся в ответ на это мамино откровение.

Мама тоже улыбнулась Стасу:

– Стаска… ты извини меня за такой вопрос… А тебе она нравится, да? Эта девочка, которая к нам приходила.

Стас на всякий случай пожал плечами.

Когда Стас был маленький, он был уверен, что у мамы к его отцу любовь на всю жизнь, потому что отец уже много лет не жил с ними, а мама оставалась одна и ни в кого больше никогда не влюблялась, сколько Стас себя помнил. «Значит, очень папу любила», – думал маленький Стас.

А большой Стас вдруг задумался: хорошо ли он выглядит? Нормально ли одевается? И почему раньше ему до этого не было никакого дела?

* * *

Лекция шла для целого потока, так что в аудиторию со старинными деревянными кафедрами, расположенную наподобие амфитеатра – полукругом, народу набилось битком.

Девочка, сидевшая рядом со Стасом, в течение, наверное, получаса бурчала что-то себе под нос. Он смотрел на лектора, пытался сконцентрироваться, и бормотание его здорово отвлекало. Стас скосил глаза на соседку. По телефону она говорит, что ли? Но нет, девочка то вскидывала голову, то снова склонялась над тетрадью, отчего ее тяжелые волосы, кое-как собранные в ненадежного вида пучок, поднимались и опускались, поднимались и опускались, грозя рассыпаться по плечам в любой момент. И еще она комментировала почти каждую фразу профессора.

По ее словам, обращенным к самой себе, профессор был не кто иной, как старый дурак, и о времени не знал ровным счетом ничего.

– На самом деле понятие времени придумано нашей цивилизацией, – говорил профессор.

– Ну уж явно не тобой, пень ты старый, – зло шептала соседка Стаса.

Сердилась она смешно.

– Время – это последовательность сменяющихся моментов. Нам, людям, последовательность кажется непрерывной, мы не замечаем зазоров и думаем, что их нет.

– Ага, непрерывной, как же. Спорим, что нет? – тихо буркнула она. – А еще профессор, специалист. Даром что столько книг написал, а толку… – Это она сказала с какой-то неподдельной обидой, как будто профессор чем-то задел ее лично, в тот самый момент, когда после звонка, ознаменовавшего конец пары, аудитория ответила профессору бурными аплодисментами.

– Ой, ладно, – вздохнула незнакомка.

Стас молча смотрел, как она собирает вещи. Симпатичная девчонка, только на руке у нее был какой-то жутковатый ожог.

Глава 2

Обманщики

Как оно бывает обычно? Человек рождается и даже не очень помнит, что там было в самом начале. Ничего этот маленький человек не может делать сам, даже перевернуться. Поэтому другие, большие и взрослые люди, помогают маленькому человеку во всем. Они носят его на руках и возят в колясках.

Оставаться живым маленькому человеку довольно легко, потому что в этой битве он не один.

А если представить человека, который шагнул из пустоты сразу взрослым – сотворенного, появившегося, – выживет ли он? Если у него нет ничего своего и нет вокруг никого из взрослых?

Антона поражало, сколько усилий, оказывается, нужно прикладывать, чтобы просто оставаться живым.

Чтобы тело продолжало функционировать, требовалась еда. Ее нужно было достать: принести не всегда съедобные по отдельности сырые части, а потом скомпоновать их, подвергнуть термической обработке, разложить по посуде и только потом употребить в пищу.

Посуда, которая до всей этой эпопеи с приготовлением была чистой и нормальной, становилась грязной и ненормальной. Если ее не помыть – она так и останется грязной. Будет плохо пахнуть, и ее нельзя будет использовать, пока ты что-то с этим не сделаешь.

То же самое с одеждой. Ее нужно было подбирать по сезону: если на улице холодно – требовалась одна одежда, и ее нужно было больше, чем, скажем, для лета. Если тепло – уже другая.

Одежду необходимо было стирать, а потом сушить. Она могла испачкаться, порваться и потеряться.

Все эти необходимые для выживания действия требовалось совершать в каком-то месте, где было бы сухо и тепло. Чтобы там было электричество, а дверь запиралась. Нужен был туалет и вода в кранах.

И самое главное – за все за это, за свет, за воду, за свободу, как любил говаривать Сергей Александрович, надо было чем-то платить.

Мы платим за все эти необходимые для выживания ритуалы и так немалую цену, думал Антон. Мы тратим на это время. Жертвуем его всем предметам и вещам, возимся с ними. Тратим бесценные часы на всю эту чушь. Снова, снова и снова, как тот парень из греческих мифов, который пытался поднять на гору камень.

Каждый день. Каждый.

Но этого, оказывается, мало – всеми этими предметами необходимо обладать. А для этого надо купить их за деньги.

Человек треть жизни – от пятнадцати до тридцати лет в зависимости от того, сколько он прожил, – проводит во сне.

От полутора до трех лет – в туалете.

Полтора месяца – тысячу часов за жизнь – чистит зубы.

И еще – чтобы оставаться живым, человеку нужны деньги.

Все это Антон говорил себе тысячи раз. Прямо мысленно расписывал, заучивал, как стих по литературе или считалку: еда – купить, приготовить, съесть. Посуда – купить, разложить на ней еду, потом помыть. Одежда – купить, надеть, снять, постирать. Доводил эту мысль до абсурда – потому что так она его меньше пугала.

И Жене он то же самое часто повторял, чтобы до нее дошло уже как-то.

– Блин! Не заходила на кухню целых два часа, а оно там все как валялось, так и валяется! – возмущалась Женя. – Нет, чтобы само как-то рассосалось. Ладно, давай это будет как пластырь отодрать – быстренько