Три поколения железнодорожников - Хван Согён

Син Кыми, рассказывая о тех временах, вспоминала, что несколько раз ездила за помощью к своим родителям – крестьянам-середнякам, проживавшим в Кимпхо.

– Американские военные вслед за полицейскими и членами молодежных объединений врывались в дома, забирали рис. Обещая взять под контроль цены, вздутые спекулянтами, ввели систему распределения, которая не могла оказаться справедливой. Часть риса разворовывалась, и рынок лихорадило еще сильнее.

Ли Ильчхоль перестал приходить домой, он или дремал, съежившись, в комнатке ночных дежурных, или посещал разные предприятия. Он больше не был безупречным и ответственным главой семьи.

– Я в первую очередь беспокоилась о Чисане. Он ведь был четырнадцатилетним школьником, которому следовало хорошо питаться, чтобы расти. И свекор все время молчал – наверное, тоже страдал. Некоторое время я по два раза в день приносила ему бататы и каждый раз забирала тарелку пустой, думала, что он, несмотря на страдания, заставлял себя есть. Однажды днем зашла в мастерскую забрать плошку из-под рассола и увидела, что свекор спит. Я тихонько пробралась внутрь, взяла посуду и заметила под столом три батата, не съеденных в обед. Наверное, он оставил их, чтобы съесть попозже, когда проголодается.

Син Кыми казалось, будто с Освобождения до осени следующего года минули десятки лет. А еще казалось, будто они предшествовали давним легендарным событиям, о которых Син Кыми знала только понаслышке. Вроде бы во время большого наводнения ее свекровь Чуан-тэк выловила проплывавших мимо свиней и накормила жителей поселка, на плоту вывезла работников депо, а уже после своей смерти, в год Ыльчхук, спасла от наводнения двоих сыновей и других родственников, которые засели возле дома в державшемся на иве укрытии.

В те страшные времена многие люди погибали, выбирали кто Север, кто Юг и расставались, чтобы никогда больше не встретиться. С Освобождения до осени следующего года и до послеследующего года, когда ее муж Ли Ильчхоль оставил Юг, Син Кыми словно пребывала во сне.

– Говорили, что Корея прошла через такое множество перипетий, что год в ней можно было считать за десять в другой стране. А десять лет, наверное, – за сто. Таким образом, мы все постарели на сотни лет.

Ёндынпхо, вместе с его улицами и людьми, с произошедшими событиями, превратилось в сон. Обернулось полупрозрачным, расплывчатым, словно замыленным, миром. С неба на Ёндынпхо упала какая-то пелена, похожая то ли на тонкую пленку, то ли на туман. Люди, которые безвременно погибли в кровавой борьбе друг с другом, даже после похорон не исчезали, а превращались в серые приведения и плавно парили под пеленой. В каждом доме призраки, подобные Чуан-тэк, жили вместе со своими близкими, встречались и общались с ними. Ёндынпхо то ли впало в затяжной сон, то ли заболело бессонницей. День за днем, может, спало сомнамбулическим сном, может, бодрствовало со спутанным сознанием.

В те времена жители не одного только Ёндынпхо, а всей Южной Кореи пытались достать рис. До осени на полях волновался золотистый рис. Но к началу зимы он куда-то исчез. Син Кыми тоже бегала в поисках риса с мешочком, сложенным и притянутым к поясу завязками штанов-момпэ. На спешно напечатанные носатыми американцами купюры Корейского банка частные лица ничего не могли купить. О мясе или рыбе и думать было нечего; крупы, картошка, бататы и даже зелень выменивались. И только рис можно было в некотором количестве получить в распределительном пункте по талону, взятому в районной управе. Но запас риса заканчивался за несколько дней, и распределительный пункт закрывался. Син Кыми, проходя однажды вечером мимо незнакомого распределительного пункта, увидела длинную очередь из серых дымчатых призраков с черпаками, кадками и плетеными ситами в руках. Она непроизвольно пристроилась в конец очереди. В те времена принято было при виде очереди непременно вставать в нее. Живые люди, ожидая, радостно приветствовали бы друг друга, обменивались бы новостями, а призраки угрюмо молчали и лишь покачивались, как белье на веревке. Син Кыми не удержалась и заговорила со стоявшей перед ней женщиной:

– Когда здесь появился распределительный пункт?

Женщина была одета в белую хлопковую юбку и хлопковую кофту-чогори, но у всех других призраков даже лица выглядели дымчато-серыми. Син Кыми выделялась среди них разноцветностью. Женщина, к которой она обратилась с вопросом, изумилась:

– Неужели вы меня видите?

– А почему я не должна вас видеть? Я даже вижу в начале очереди старушку, которая забирает свой рис.

Очередь пришла в волнение, наполнилась шепотками:

– Оказывается, эта женщина нас видит!

– Что? Значит, она тоже мертвая?

– Нет, очень даже живая.

– Но ведь нас могут видеть только родные.

– Зависит от родных. Некоторых даже собственные дети не видят, если не обладают даром.

Син Кыми, не пав духом, стояла и ждала своей очереди.

– Так когда здесь появился распределительный пункт? – спросила она снова, и стоявший впереди серый призрак ответил:

– Говорят, сегодня открылся. Он вроде бы переезжает каждый день.

– И сколько риса дают на семью?

– Наполняют доверху любую принесенную емкость.

Только дойдя до самого начала очереди, Син Кыми обернулась. И увидела, что за ней никого нет. Совершенно никого. Серые призраки, стоявшие длинной вереницей впереди, получили рис и, покачиваясь, рассеялись. Син Кыми заглянула в темный вход: навстречу ей кто-то шел, протягивая вперед руки. Оказалось, что распределением риса в этом пункте занималась Чуан-тэк.

– Ой, мама! – воскликнула Син Кыми, а Чуан-тэк рассмеялась и протянула к ней свои большие, как крышки от чугунков, ладони.

– Давай мешок!

Син Кыми оторопело достала из-за пояса мешок, а свекровь с помощью мерки наполнила его рисом, завязала и отдала обратно. Син Кыми взяла мешок в руки и тут же опустила на землю, удивившись его внезапной тяжести. Разогнулась, а распределительного пункта как не бывало. Она огляделась и закричала:

– Мама! Мама!

Син Кыми обнаружила, что находится в поле неподалеку от поселка Сэнмаль.

В год Освобождения цены к зиме взлетели до небес. Потому что Американская военная администрация для оплаты собственных расходов безответственно напечатала деньги. Декабрьские цены были в семьдесят раз выше августовских. Совершенно не соответствовавшие выросшим ценам зарплаты рабочих едва достигали трети от минимальных зарплат, существовавших в середине 30-х годов в военной экономике Японской империи. За деньги, которых едва хватало на два-три маля [115] риса, рабочие должны были усердно трудиться больше чем по сто часов в неделю. На тех предприятиях, которые после отъезда японских предпринимателей