Три поколения железнодорожников - Хван Согён

Когда Син Кыми ушла на кухню, со стороны мастерской раздалось покашливание Ли Пэнмана. Дедушку разбудили доносившиеся из главного дома звуки. Син Кыми не сразу, а позже призналась, что рано вечером того дня ее разбудила явившаяся Чуан-тэк. И она поняла, что сын оставит ее, как и муж. Чисан молча покидал в себя еду и обратился к матери, которая сидела и ждала, глядя на него:

– Мама, я поеду… искать отца.

Син Кыми ничего не ответила, только склонила голову, из ее глаз на колени закапали слезы.

– Ладно. Соскучился по отцу?

– Да, а еще здесь нас всех отчислят и пересажают.

Син Кыми походила по комнате, открыла шкаф и стала собирать сыну нижнее белье и одежду. На кухне насыпала в чугунок рис и сою, обжарила, истолкла – приготовила мисуткару [130] и тоже положила в вещмешок, а потом сказала сидевшему в унынии сыну:

– Поезжай в Инчхон. Тетя Сонок поможет тебе. Встреться с отцом… И скорее возвращайся…

Син Кыми замолчала, едва крепясь, и тут дверь спальни открылась. Вошел Ли Пэнман, который все это время подслушивал за дверью. Син Кыми потеряла самообладание и разрыдалась.

– Ну и куда ты собрался?! – Пэнман, опустившись на пол, принялся бить внука кулаками в грудь и кричать: – Эх, ну что вы за люди! Что за люди!

Отправлявшийся в путь Чисан, дедушка и мать перемолвились всего несколькими словами. Чисан по очереди поклонился до земли дедушке и матери. Ли Пэнман растерянно застыл посреди двора, а Син Кыми вдруг бросила уже готовому выйти за ворота сыну:

– Попрощайся и с бабушкой тоже.

Чисан понял, о чем она. В обычный день он с усмешкой сказал бы: «Да брось ты!» – и убежал, а тут вдруг подобрался и поклонился до земли в сторону начинавшейся от ворот стены. Син Кыми подошла к сыну, прошептала ему на ухо:

– Быстрее возвращайся ко мне!

Ли Чисан впоследствии рассказал, что эти слова застряли у него в голове, как какое-то заклинание.

Чисан добрался через Хэджу до Пхеньяна, где на вокзале его встретил отец. Ли Ильчхоль, сдержанный и молчаливый, был в форме и непривычной «ленинской» кепке. Отец и сын сели на трамвай и поехали в Училище работников железной дороги. В столовой училища Чисан съел вместе с отцом поздний ужин, а потом в директорском кабинете, попивая ячменный чай, рассказал семейные и прочие новости. Услышав, что мать открыла лавку на рынке Ёндынпхо, отец запрокинул голову и посмотрел в потолок. Как будто приняв решение, Ли Ильчхоль спросил сына:

– Ты ведь мечтал работать на железной дороге?

– Да, я никогда не оставлял мысли стать машинистом.

– Железнодорожные пути оборваны. И некому позаботиться о твоей матери… – посетовал Ли Ильчхоль, а потом добавил: – Как бы то ни было, ты должен усердно заниматься. Налаживание железнодорожных перевозок – важнейшая задача для страны.

Один из сотрудников училища пришел, чтобы проводить Чисана в общежитие, и разговор отца и сына прервался.

Ли Чисан за шесть месяцев, на протяжении которых проходил ускоренный курс вождения локомотива, виделся с отцом всего четыре раза. Три раза они вместе поели, и один раз сын перед отъездом туда, куда был распределен, переночевал у отца в его директорском жилье. А распределен Чисан был в грузовой сектор линии Пхеньян – Вонсан, по которой ходили поезда, отправлявшиеся из Чиннампхо. Во время стажировки он работал помощником машиниста грузового поезда на участке Чиннампхо – Пхеньян, а по ее окончании перешел на участок Пхеньян – Вонсан. Проходившая преимущественно по равнинам линия Кёнсон – Синыйджу теперь на севере заканчивалась в Синыйджу, а на юге обрывалась в Пхёнсане, не достигая Кэсона. Дни, когда можно было, подобно отцу, нестись по бескрайним маньчжурским степям, остались в прошлом. Управление транспорта, стремясь довести уровень перевозок до существовавшего перед Освобождением, одобряло круглосуточные смены, и даже местные крестьяне принимали участие в восстановлении и соединении путей. Вдоль путей и на локомотивах висели написанные красной краской лозунги: «Даешь ударное производство!» Один за другим следовали тяжелые утомительные дни работы на линии Пхеньян – Вонсан, на которой приходилось то с трудом ползти, то петлять по гористой местности.

Ли Чисан хорошо запомнил момент, когда узнал о начале войны. Не успел он проснуться в общежитии, как всем железнодорожникам велели собраться во дворе. Партийный руководитель, поднявшись на трибуну, сообщил, что началась «Отечественная освободительная война», что «непобедимая Народная армия» прорвалась через тридцать восьмую параллель и, сметая все на своем пути, наступает на Сеул. Подчеркнул, что с этого момента все железнодорожники становятся борцами революции на снабженческом фронте. Ли Чисан, которому было лишь восемнадцать, в начале войны оставался помощником машиниста грузового поезда на линии Пхеньян – Вонсан. Но уже в конце июля его повысили до машиниста и отправили в Южную Корею, в Тэджон, ждать распоряжений.

Ли Ильчхоль перешел с поста директора Училища работников железной дороги на ответственную должность в Управлении транспорта. В Пхеньяне Чисан пришел встретиться с отцом в разбомбленный городок железнодорожников, неподалеку от депо сортировочной станции. Половина дома обрушилась, и в единственной уцелевшей комнате Ли Ильчхоль на керосиновой печке сварил рис и тубу-ччигэ [131] со свининой. Поставил под стол бутылку соджу в один тве.

– Поздравляю! Ты стал машинистом.

Чисан безэмоционально сказал: «Ну да». Посмотрел на накрытый отцом стол. Увидел две плошки свежесваренного риса, плошку кимчи, а посередине большую кастрюлю с тубу-ччигэ. Рядом с каждой плошкой риса стояла алюминиевая чашка для алкоголя. Отец наполнил чашку сына, а потом пододвинул к нему свою. Чисан налил соджу Ильчхолю. Они переглянулись и опустошили чашки.

– Тебе сколько лет?

– Восемнадцать.

– Точно. А ты уже стал машинистом и отправился на фронт. То ли время летит слишком быстро, то ли с этим миром что-то не так…

– Говорят, если мы прорвемся за Нактонган [132], объединим страну, – пробормотал Чисан, и Ильчхоль потрепал сына по голове:

– Посмотрите-ка, у него уже усы растут. Ты становишься похож лицом на Ичхоля.

Ильчхоль, молча выпив с сыном еще по несколько чашек соджу, посмотрел на него и сказал:

– Это чужая земля. Мы не можем тут умереть.

Отец и сын изрядно напились в тот вечер. Ли Ильчхоль тихонько пел «Лунную ночь в Силла» и «Цветы в горах». Чисан, впервые отведавший алкоголя, спьяну завалился спать прямо на месте. Когда он на рассвете проснулся от жажды, отец спал, сидя рядом с ним. Хотя было не холодно, Чисан подтянул сползшее к ногам покрывало и укрыл отца. Когда отец и сын прощались в Пхеньяне на дороге перед городком железнодорожников, Ильчхоль, похлопав Чисана по плечу, бросил: