Три поколения железнодорожников - Хван Согён

Во сне Ли Чино увидел двух женщин: одна была высокой, с широкими угловатыми плечами, другая – пониже, с узкими покатыми плечами, худой и изящной.

– Кто вы?

Ли Чино приподнял голову, но невысокая женщина протянула руку и легонько толкнула его в грудь:

– Спи дальше! До рассвета еще далеко.

Это была бабушка Син Кыми.

– Скоро придут хорошие новости.

Облик и голос бабушки Син Кыми остались прежними, и одета она была в белую кофточку и удобные штаны, в которых всегда сидела на рынке. В другой женщине Ли Чино узнал часто упоминавшуюся родными прабабушку Чуан-тэк. Та была одета в белую чогори без завязок и черную юбку. В отличие от своей невестки Син Кыми, согбенной и совсем седой, прабабушка Чуан-тэк с черными волосами выглядела молодой и здоровой. Женщины улыбнулись Чино, развернулись и ушли в пустоту.

– Бабушка, куда ты? Возьми меня с собой! – крикнул, приподнявшись, Ли Чино, но не смог пошевелить конечностями. Ему помешал спальник. Ли Чино расстегнул молнию спальника и лежа уставился вверх. Его плечи обдавала приятная прохлада летней ночи.

Прадедушка Ли Пэнман скончался в тот год, когда Чино пошел в начальную школу. Прадедушке было семьдесят восемь лет, так что он мог считаться долгожителем. Чино не застал его кончину, позже узнал подробности от бабушки Син Кыми. Он стал задыхаться, сказал невестке: «Прости!», два раза позвал старшего сына детским именем: «Хансве! Хансве!» и оставил этот мир. Ли Чино помнил, что его отец Ли Чисан вслед за дедушкой Ли Ильчхолем уехал на Север, претерпел множество бед, потерял ногу и, вернувшись домой, стал работать в мастерской на пару с прадедушкой Ли Пэнманом. Из разговоров, которые они потихоньку вели за работой, Ли Чино узнал о жизни своего дедушки Ли Ильчхоля и двоюродного дедушки Ли Ичхоля. А еще он слышал истории, которые его отец Ли Чисан, дорогой и любимый сын, рассказывал своей матери Син Кыми, когда по возвращении ее с рынка разминал ей спину и плечи. Одну историю Чисан рассказывал Син Кыми много раз.

Станция Тэджон была разрушена американскими бомбардировками, но к северо-востоку от города скрывались временные пути. Днем их маскировали ветками и травой, использовали только ночью, после захода солнца. Первый перегон тянулся от Тэджона до Окчхона, а второй – от Окчона через тоннель Хванган и по извилистой долине до перевала Чхупхуннён. Эта линия, по которой доставлялись фронтовые грузы, была настоящей «дорогой жизни», разрушенные рельсы и мосты ночами восстанавливались инженерными отрядами Народной армии и местными крестьянами. Днем поезда, накрытые несколькими слоями маскировочных сетей, ветками и травой, стояли между холмами на изгибах путей. А силы подкрепления и трудовые отряды, тащившие грузы, двигались пешком вдоль путей или по горным отрогам. Если по ходу движения поезда пути оказывались разрушены, грузы на тележках, на заплечных рамах, на шестах перетаскивались в спрятанные в подлесках машины. Чисан вторую половину дня проспал в тени дерева на большом камне возле железной дороги. Всю предыдущую ночь он возил грузы – десятки раз съездил до Ёндона и обратно. Он проснулся от военной песни, глянул вниз и увидел ополченцев в новенькой форме, которую дополняли фуражки и вещмешки, прикрытые травой. Почти все ополченцы были молодыми новобранцами с Юга. Чисан, окончательно проснувшись, сделал глоток воды из фляжки и принялся рассеянно наблюдать за отрядом, но вдруг подскочил и бросился вниз.

– Тетя Сонок!

На плечах новенькой, еще пахшей хлопком формы тети были погоны с тремя маленькими звездочками. Сонок сняла пропитавшуюся потом фуражку и схватила Чисана за руку.

– Ой, Чисан, это ты?!

По значку на груди тети Сонок Чисан понял, что она политрук. Они некоторое время посидели в тени на обочине дороги, обменялись новостями. Чисан рассказал о жизни отца в Пхеньяне, Сонок рассказала о его матери и о Ёндынпхо. Сонок направлялась к Нактонгану. За недолгое время они успели поговорить и о живых, и о мертвых. Когда тетя Сонок упомянула Чо Ёнчхуна, ее глаза вдруг покраснели, по щекам потекли слезы. Чисан хорошо помнил «дядю из Янпхён-тона», приходившего и в городок железнодорожников, и в поселок Сэнмаль. Он был революционером с горячей кровью и близким человеком сначала для дяди, а потом для отца. За несколько месяцев до начала войны его вместе с Ким Самнёном и другими арестовали, заключили в Тэджоне в тюрьму и расстреляли. Чисан рассказал о руководителе отделения Совещания профсоюзов в Ёндынпхо Ан Тэгиле, которого вместе с отцом случайно встретил в Пхеньяне. Он сидел в тюрьме Содэмуна и попал в число левых активистов, которым удалось спастись, когда танки, двигавшиеся в авангарде Народной армии, разнесли тюрьмы Кэсона и Сеула. Загорелая и коротко стриженная Сонок пожала Чисану руку:

– Мы победим и вернемся домой!

– Конечно, берегите себя.

Сонок сделала несколько шагов и обернулась, вытащила из-за уха шпильку, протянула Чисану:

– Когда встретишься с Кыми, передай ей.

Чисан хранил шпильку в верхнем кармане, но в какой-то из смертельных перипетий потерял. Из отправленных к Нактонгану ополченцев почти никто не вернулся.

Вплоть до Инчхонской десантной операции, обрушившей фронт и заставившей северокорейскую армию начать отступление, транспортные отряды были заняты перевозкой грузов от Ёндона до Хвангана через длинную узкую долину и дальше до Чхупхуннёна, потом они стали ездить туда-сюда по короткому участку через тоннель Хванган до начала долины, которая вела от Чхунпхуннёна к Кимчхону. Тем временем ситуация на фронте стала критической. Однажды Чисан, проработав до рассвета, вывел поезд из туннеля и направил к концу участка, как вдруг прилетело звено бомбардировщиков и начало атаку. Чисан увидел, как перед локомотивом взорвалась бомба, и дернул тормозной кран. Раздался скрежет колес о рельсы, под страшный грохот все впереди застлал черный дым, локомотив, оторвавшись от рельсов, подскочил вверх и рухнул на бок. Чисан очнулся на следующий день в американском полевом госпитале. Забинтованная правая нога оставалась при нем. Но к моменту отъезда Чисана в тыл нога, лечение которой запоздало, оказалась безжалостно отрезана. Он еще долго порывался почесать большой палец этой отрезанной ноги.

В лагере для военнопленных Чисан значился пациентом, он был освобожден от всех работ и помещен с другими ранеными. Когда было подписано Соглашение о перемирии [133], администрация лагеря занялась проверкой пленных. Южнокорейский дознаватель, сидевший рядом с американским офицером, спросил Чисана:

– Местом твоего проживания значится Сеул, Ёндынпхо. Куда поедешь, если тебя освободят?

Ли Чисан ответил просто:

– Поеду домой.

После возвращения Чисана в Ёндынпхо, в Сэнмаль, прошло два месяца. В южнокорейских газетах и радионовостях сообщили, что в Пхеньяне объявили об аресте Пак Хонёна и других руководителей Трудовой партии Южной Кореи, но проверить, правда ли это, было невозможно. На следующий