Где падают звезды - Седрик Сапен-Дефур

Мы становимся «лицом к крылу» и делаем несколько взмахов крыльями, чтобы в последний раз все проверить. И принять решение. Горы дарят нам и это: возможность решать самостоятельно, для себя, еще немного. Да, сегодня ветрено, но, по-моему, бывало и хуже. Ты просишь меня взлететь первым. Я говорю «да», но мне это не нравится, это все равно что бросить тебя. Физически это расставание, мы покидаем друг друга; символически мы поднимаемся, ускользаем, а ты становишься крошечной и словно пленницей земли. Потом я говорю себе, что это абсурд, и отпускать тебя одну вперед – не более разумно. Главное, я не спрашиваю тебя, почему ты выбираешь такой порядок, потому что пришлось бы говорить о страхе, а это неподходящая тема.

Пока мы готовимся, за нами наблюдает какой-то турист. Как он появился и откуда, я не видел. Он достал фотоаппарат и ждет, пока мы взлетим, но мы знаем, что никогда не следует торопиться по второстепенным причинам. Затем он исчезает, как мираж. А ты его видела? Если бы он задержался еще на несколько секунд, он бы выиграл для нас драгоценные минуты, те, от которых зависит, продлится жизнь или нет.

Я проверяю все в последний раз. Если все правильно, я взлечу. Я говорю с твоими глазами, я знаю, что тебе страшно и твой страх почти такой же, как и жажда полета, лишь немного слабее, и я знаю цену таким внутренним спорам. Я оборачиваюсь, чтобы посмотреть на небо с другой стороны. Оно более темное. Я успокаиваю себя тем, что никакая сила, даже самая мрачная, не нападает сзади.

– Пока! До скорого! Все будет хорошо.

Не знаю, произнес ли я это вслух или уже был слишком погружен в себя. Всем влюбленным в мире: берегите свои прощания.

Я поднимаю свой купол и взлетаю.

Кто, кроме завтрашнего дня, знает, что больше таких моментов не будет?

Д+4

В горах не умирают свободно. Не более чем где-либо еще, хотя горы дышат этой свободой. Когда тела разбиваются там, по своей воле или споткнувшись, общество требует отчета. Особенно если мы звали его на помощь.

Томас, адъютант Финансовой гвардии, прислал мне сообщение еще в пятницу. Он хотел меня видеть, но я попросил у него два дня отсрочки, и он их мне предоставил.

Получив сегодня утром известие о тебе (ночью ты лежала спокойно, затем забеспокоилась, а потом снова успокоилась), я с этим смиряюсь.

Сильвен останется в больнице, он будет дежурить. Жан-Мишель, Соф и Себ поедут со мной. Поездка займет два часа, в противоположном от пятничной давки направлении. Радости это не прибавляет, мы мало разговариваем. Я не свожу глаз с зеркала заднего вида. У меня в кармане твой телефон, полагаю, они захотят его посмотреть. Твои обои – сияющая картинка. Я перехожу к твоим фотографиям. Обнаруживаю видео. Двенадцать секунд. На вершине Хенне, прямо перед моим взлетом. Таким ты видела меня в последний раз, и меня это парализует.

По прибытии в Брунико, несмотря на поддержку друзей, доминирующей нотой является уныние. Я узнаю все вокруг: горные вершины, реку, кофейню, утро, вечер. Малейший продуктовый магазин выбивает из колеи. Хотелось бы стереть часть памяти или хотя бы временно ограничить к ней доступ. Я мог бы с таким же успехом закрыть глаза или уставиться в пол, но искушение слишком велико, я все еще надеюсь найти в этих местах, где мы были, силы, чтобы осознать, что нас было двое. Я напряжен, готов сменить скорбь на ярость против этих жандармов, которые, даже не сказав мне об этом прямо, захотят убедиться, что я не желал тебе смерти. В этом случае я бы потерпел неудачу. Я отвечу на их вопросы. Быть подозрительным, как ветер, при других обстоятельствах это звучало бы интригующе, здесь же вызывает тошноту. Но, если уж исследовать абсурд, нужно идти до конца, иначе нам от него не вернуться.

Прием почти теплый. Томас спрашивает, как дела у тебя, как дела у меня. Люди часто спрашивают, как дела, но нашего ответа они не слышат, они его не ждут. Так же и Томас. В первый раз, когда он ко мне обратился, он сделал этот жест. К своему текстовому сообщению он приложил свою фотографию, написав: «Так вы будете знать, с кем разговариваете». Он хотел сказать мне, что он человек. Он похож на свою фотографию. У него глаза человека, который пережил трудности с удачей и, чтобы справиться, выбрал спасать мир.

Я представляюсь. Мы говорим по-английски, Соф переводит мне все нюансы. Несмотря на мягкость Тома, это два часа напряженных разговоров. Мы обсуждаем минуты, секунды, скорость ветра, погодные условия, опыт, неосторожность или излишнюю решительность – за все это должен быть кто-то ответственный. Мы раскладываем карты, ставим синие и красные крестики на местах взлета и крушения, я записываю свою версию событий, я перефразирую, я подписываю, он ставит штамп, регистрирует. Я забираю вещи с пятнами засохшей крови. Я держусь изо всех сил. Когда становится невмоготу, я выхожу из кабинета на несколько минут и возвращаюсь на следующий раунд переговоров. Я отказываюсь привыкать к капитуляции и позволять другим делать это за меня, потому что это было бы навсегда. Лишь дважды я поручаю друзьям то, что для меня невыносимо. Соф – посмотреть кадры твоего спасения. Я мечтаю, чтобы она сказала мне, что ты выглядишь спокойной, но она этого не говорит. Себу – осмотреть и проверить твой купол. Я мечтаю, чтобы он сказал мне, что это была техническая неисправность, тогда я бы нашел виновного, но твой параплан цел. Он сообщает мне, что нет никаких повреждений; стропы, подвеска – все в порядке; до этого момента я не обращал внимания на то, что вокруг купола написаны слова о хрупких судьбах. В целом нам стоило быть внимательными к тому, что говорят слова.

Мы прощаемся с Томасом, я прошу его поблагодарить спасательную команду, он просит передавать новости о тебе, так много всего делается через молитвы. Я верю, что он понял: убить тебя никогда не входило в мои планы. Мы уезжаем. Жан-Мишель, который вел машину туда, просит его заменить, я виню себя за то, что истощаю тех, кого люблю.

На