Где падают звезды - Седрик Сапен-Дефур

Днем, через час, я должен тебя оставить, таковы правила. В коридоре беспокойно топчутся встревоженные люди, идут молящиеся. Сегодня я надел белую футболку, чтобы слиться с твоей простыней, и мое растворение работает, меня не просят уйти. Это сделают только через час, то есть я проведу с тобой целых два часа. Мне нравится думать, что мы украли несколько лучших минут, я знаю, что они их нам подарили.

Когда ты спишь, я наблюдаю за другими пациентами, узнаю их. Некоторым лучше, чем вчера, и поначалу я завидую. Это мое первое состояние, до поправок на вежливость. Если другие обретут счастье, неужели нас его лишат? Только потом я радуюсь за них, за их близких, моих соседей по палате и тех, кто опустил головы. Но если бы мне позволили выбрать, это была бы ты и, простите меня, только ты.

Ты кажешься мне далекой от других. И такой далекой от себя. Тем не менее ты уже на свободе, без трубок. Твои легкие работают с трудом, но ты думаешь о дыхании. Ты хотела бы рассказать мне обо всем, что тебя пугает, но посылаешь мне лишь невнятные звуки. Твоя рука сжимает мою, и твои наконец-то заговорившие глаза просят тебя забрать; мы вдвоем быстро бы сбежали. До этого момента я всегда тебя защищал. Твоя голова и руки трясутся. Все просто: тебе страшно. Когда, обессилев, ты снова засыпаешь, я рушусь и падаю от того, что так долго держался. Столкнувшись с твоей великой слабостью, с вопросом о том, спас ли я тебя, столкнувшись с несправедливостью жизни. Это все равно что быть выкованным из двух «я»: одно – внешнее, другое – поглощенное, и первое может действовать, только если второе признает свое состояние. Однако в коридоре я продержался минуту сорок семь секунд; для меня это рекорд.

Чтобы успокоить тебя и убедить себя, что у меня на Земле есть роль, я говорю с тобой без умолку. Я описываю тебе, что было пройдено, говорю о нормальности, обещаю, что впереди нас ждут лучшие времена. Ты меня слышишь: я уверен в этом так же, как и в том, что через минуту ты обо всем забываешь. Но я начинаю сначала и никогда не устану, я уверен, что мои слова ты неосознанно складываешь на хранение в волшебную папку и в нужный момент она для тебя откроется.

Я смотрю на твое загорелое лицо и невольно улыбаюсь. Я вспоминаю, как ты разглядывала свои первые седые пряди, и слышу твой голос: «Все-таки глупо, что волосы не загорают». Однажды мы вспомним это вместе и посмеемся.

Ко мне подходит медсестра-анестезиолог. Она сообщает, что завтра тебя снова прооперируют. Я вздрагиваю. Операция на запястье. Я дышу. В твоем состоянии то, что встревожило бы нас прежде, теперь просто мелочь, чушь собачья. Она просит тебя подписать предоперационный документ. Я возмущен, что она просит тебя сделать то, на что ты не способна (в твоем состоянии то, что раньше было мелочью, теперь иллюзорно), но я рад, что она разговаривала с тобой как с другими. Она оставляет документ мне. Я беру в руку твое правое запястье и заставляю тебя расписаться. Этот жест – неслыханное насилие, он тебя унижает, почти стирает, и я не сразу прихожу в себя.

Возвращаясь вечером из Больцано, после своих вечерних развлечений, мы с Жан-Мишелем замечаем одну и ту же звезду, пересекающую небо, – счастливое совпадение для тех, кто задирает голову.

– Ты знаешь, как по-итальянски «падающие звезды»?

– Нет.

– Stelle cadenti, падающие звезды.

Д+5

Я разговариваю с тобой с вечера. До этого момента у меня не хватало смелости взглянуть правде в глаза.

Сегодня пришли радостные вести! Две радостные новости. Я никогда не закрывал для них дверь. Несчастные мужчины и женщины, давайте верить в возможность их появления. Мы никогда не можем в полной мере отдавать должное силам радости. Помню, однажды в детстве я спрятался под кроватью. Я очень испугался, а чего, уже не помню. Сапфир, домашний кот, пробрался в мою комнату и начал играть со старой пробкой. Простое прикосновение его радости избавило меня от страхов; эту силу я сохранил навсегда.

Первая пришла ровно в семь утра. Я позвонил в отделение, чтобы узнать, как прошла ночь. И медсестра – которая узнала мой голос – меня отругала. Нельзя звонить в такое время. Больше нельзя. Запомните: отныне вы звоните только с десяти утра. Как все. Как все остальные. Быть никем! Быть возведенным в ранг обыкновенного, вернуться к чудесной банальности – какое же это наслаждение. Потому что до этого, и мне до сих пор не стыдно, я считал себя самым уполномоченным на отчаяние человеком на земле.

Вторая настигла меня незадолго до шести часов вечера.

Сегодня мне сказали, что примерно в десять утра тебе сделают операцию на запястье. Когда твое тело разбито вдребезги, я никак не пойму, зачем вкладывать столько сил и энергии в эту маленькую груду костей, которую с такой гордостью ломают в средней школе. Как договаривались, я перезвонил в два часа дня: ты еще была в операционной. Мне велели перезвонить в шесть вечера. Ошалев от ожидания, я поднялся наверх с Сильвеном, в том же порядке шагов. Тебя только что привезли, мне сказали подождать в коридоре. Там врач и старшая медсестра вышли из отделения интенсивной терапии, чего они никогда не делают. Я в ужасе всматривался в их лица и тела, пытаясь угадать, что они скажут. Я ждал новости, которую сообщают только в коридорах и шепотом. Операция была пустяковой, но в моем состоянии она обернулась худшим из возможных сценариев. Они взяли меня за руку. Они действительно говорили шепотом. Я снова был на проклятой горе и ждал их приговора. Они сказали мне, что ты слишком устала, чтобы я мог тебя увидеть, что вся команда занята срочным случаем и мне лучше не входить.

– Но у нас есть новости, которые могут оказаться очень хорошими. Трижды в течение дня мы видели, как подергивается ее правая нога. Сокращение было явным, намеренным и нерефлекторным.

Сильвен сел на стул, плача, затем встал, смущенный, как будто первые вздохи предназначались только мне. Мы обнялись и заплакали слезами другого рода. Каждые слезы имеют свое название: печаль, боль, истощение, облегчение, ликование, надежда. А есть даже такие, у которых названия нет. Появившиеся откуда-то два существа в белом перешли к делу, перечислив нам все риски и возможные