Где падают звезды - Седрик Сапен-Дефур
Это были две разные радости.
Утренняя радость поселилась в моем мозгу. Она не взорвалась, она встроилась, я позволил ей войти. У меня даже было время заткнуть мою внутреннюю часть, считая ее непристойной: кем ты себя возомнил, чтобы быть счастливым (это грязный трюк печальных дней, как только появляется радость, мы ее отвергаем, боясь, что эта наглость нас разорит). Наконец, она разыгралась в одиночку, и это очень благоприятно для медленного проникновения тепла в душу, ничто ее не отвлекает.
Вторая, та, что пришла в шесть вечера, возникла внезапно. Животная эмоция. Из живота к сердцу, и ничего для головы. Я стиснул зубы, кулаки и сказал: Yes! Кажется, я кричал. Я мог бы сказать лучше. Если бы пришлось кричать от радости снова, я бы выбрал три элегантных слова, но на самом деле это было лучшее, потому что оно было не от меня. Самые яркие моменты радости – это не отредактированные приличные речи, а внезапные порывы, идущие прямо от сердца, от той части себя, которой, мы притворялись, что не знаем. Возможно, только при этом условии можно говорить о радости. Это ликование охватило меня и Сильвена одновременно, на одном линолеуме, в одном и том же полумраке узкого коридора, без каких-либо предпочтений, и это единение украсило все.
После того как мы взлетели так высоко, пришлось спускаться. Еще не все спасено, еще есть что терять. В том числе твоя жизнь, которая не гарантирована, сказал мне высокий врач с глазами Друпи[21]. Твои показатели хрупки; хотелось бы, чтобы одни значения выросли, другие упали, короче говоря, чтобы ни одно из них не было постоянным. Но я заставляю себя об этом не думать. Однажды, вчера, я допустил ошибку, – всего на минуту – представив себе войну, которую предстоит вести, все битвы, о которых я не знаю; больше я так делать не стану.
Есть еще одна ошибка или даже вина, потому что мы знаем это заранее: интернет. Спросить Гугл, каков прогноз для участка спинного мозга на уровне L3. Сделать это – значит войти в царство несчастий, где единственным поводом для оптимизма являются судьбы более ужасные, чем наша, но мы не должны отчаиваться, мы их не достигнем, если будем усердно бороться с невезением. Вот почему говорят, что «паутина» ловит тебя в полете и обездвиживает. Я больше туда не пойду. Это послужит мне уроком.
Сегодня был хороший день для радостей, потому что завтра Софи, Себ и Сильвен уедут, и, чтобы пережить их отъезд, мне нужна была хотя бы эта поддержка. Я не знаю, в чем измеряется помощь, которую они мне оказали, да и измерять ее было бы оскорблением, но они спасли мне жизнь. Не меньше.
Что до постепенного прощания, то мои друзья делают все идеально; Жан-Мишель пробудет здесь еще один день. Он останется здесь на ночь. В дальнейшем я склонен призвать на помощь других моих друзей и родных, более далеких, но тоже одаренных сердцем и двумя руками. Но, если я хочу следовать за твоей тенью, я должен двигаться вперед один. Пустоты не избежать, от нее нельзя уклониться. Таким образом, ненавидя ее, природа заполнит ее и вернет тебя в самую ее середину. Одна эта мысль стоит того, чтобы испытать великое одиночество.
Д+6
С Сильвеном у нас последний кофе в больнице.
– Хороший кофе, правда? Должно быть, изменили помол.
– Думаю, кофе такой же, как вчера, но она пошевелила бедром.
Он прав, по большей части реальность – это оттенок, который мы ей придаем.
Я провожаю их до фургона, мы мало говорим и без стеснения плачем. В горных странах вода в изобилии, ледники тают, реки бурлят. Плачут ли народы пустыни так же, как мы?
Мне нравилось, когда нас было пятеро. Себ – эксперт по парапланеризму и по многим моим вопросам; Сильвен – хранитель радостных воспоминаний; Жан-Мишель настолько доступен, что словно состоит из нескольких человек, а Соф – мать. Она подарила жизнь, и мне кажется, что мысль о том, что ты можешь ее потерять, для нее от этого еще невыносимее. Каждый из них отличается от другого: один молчалив, другой говорит без умолку, один мастер логистики, другой – лирики, один решительно оптимистичен, другой крайне осторожен, один подставляет для поцелуя левую щеку, другой – правую, и все они вместе создают гармонию.
Мы крепко обнимаемся. Их фургон уезжает. Я жестом их благодарю и посылаю другие знаки, чтобы увидеться снова. На кольцевой развязке перед больницей я втайне надеюсь, что они вернутся, но так мы вперед не продвинемся. Теперь нас двое.
Сейчас десять утра, и я звоню тебе домой. Жан-Мишель там, но, как настоящий друг, он держится в стороне.
Я жду, когда станет меньше шума, здесь непрерывно вращаются вертолеты, и эта вибрация меня изматывает. Когда-нибудь мне придется смириться с этим гулом; но каждый раз, когда он пролетает над нашими головами, я смотрю на него и думаю: «Держись! Кто бы ты ни был там, внутри, не сдавайся!» Возможно, какой-то незнакомец сделал это в прошлую пятницу. Я думаю об этом так напряженно, что произношу это вслух. Я замечаю, что меня тяготит и другая компания: компания ветра. Он-то меня и тревожит. Поздним утром в этой центральной долине подует ветерок, зашумят деревья и засвистят коридоры. Я не хочу бояться стихий. Обычно люди их боятся, и это пугает. И сегодня днем, когда ты будешь погружаться в сон, и этой ночью в фургоне будет стоять мучительная тишина, и с ней мне тоже придется возобновить диалог. Я не хочу, чтобы наша история закончилась таким образом. Я записываю в блокнот: вертолет, ветер, тишина, мысли о примирении.
Я общался с теми, кто живет с тобой. Ночь ты провела «как обычно», но они считают, что ты мало ешь, тебя больше не кормят через трубки, и тебе нужно возобновить питание. По их словам, это решающий момент. С пятницы мы переходим от одного решающего момента к другому, я мечтаю о жизни без последствий. Мне можно прийти в два часа дня. «Как обычно», – добавляет дежурный
