Солнце смерти - Пантелис Превелакис

Тетя сказала так потому, что когда-то он был ее приемным сыном.

– Не лучше ли тебе знать, что мы решили сгубить его? Пули посылают в долг!

При второй угрозе тетя вдруг резко покраснела. Я увидел, как жила, бившаяся у нее на лбу, вздулась. Однако своего волнения она не выдала:

– Если будет на то воля судьбы, раньше он сам погибнет от моей руки. Умирающие делают смерть для тех, кто следует за ними, слаще.

– Ты говоришь так, чтобы это узнала мать убитого. Только такими словами рот ей не закроешь!

– Откуда тебе знать о страдании матери? Когда женщина рожает, она кровавит землю.

– Стало быть, шито-крыто? Срубили дуб, равного которому не было в Пяти Селах (последние слова он произнес нараспев), а теперь: «Так вот вышло»?

Кровь у тети уже, должно быть, вскипела.

– Убили паршивую овцу, а потом говорят, что руно у нее золотое!

Она тут же закрыла себе рот рукой:

– Это у меня вырвалось!.. Прости меня, Господи! Ты ведь знаешь, что не хотела я сказать того, что произнесли мои губы.

– Хорошо же!.. – ответил сторож. – Забыла, что мы с убитым одной крови?!

– Не забыла. Прости меня. Я – старуха, а ты – молодец. Я ведь тебе в матери гожусь.

С этими словами тетя привстала, показывая тем самым свое раскаяние.

– Хорошо! Хорошо! – ответил сторож и похлопал по прикладу ружья. – Посмотрим, чей дом станет пеплом да грудой развалин!

Он повернулся на каблуках и стал подниматься в гору.

Я дрожал, словно тростник, сидя на месте и не зная, что делать. Тетя снова села рядом, положила мне руку на плечо.

– Хорошо, что ты у меня есть, Йоргакис! Разделенная боль легче вдвое.

Она говорила так, чтобы успокоить меня, показать, что я ей нужен. Я повернулся и робко глянул на нее: на лице у нее была печаль.

– Если они сделают что-нибудь нашему Левтерису, – крикнул я, – я отомщу им кровью за кровь! Так и знай!

– Горе мне! Это ты сделаешь? Вот как ты меня понимаешь? Нет, сынок, никогда никого не убивай. Чтобы расплатиться за такой грех, целой жизни не хватит.

– Так что же делать? Ждать, пока нас на дрова порубят? (Это выражение я слышал от старого Фотиса.)

– Про какие это ты дрова запел? Где ты научился этому?

Она склонилась надо мной, посмотрела мне в глаза.

– Не оскверняй душу свою гневом, сынок… Смерть нужно встретить в чистоте и покаянии, когда бы она ни пришла…

Мы поднялись, собравшись уходить. Тетя повела меня другой дорогой.

– Здесь неподалеку есть небольшая кафизма (она имела в виду монастырское подворье) с церквушкой. Хочу поставить там свечку.

Два или три таких подворья близ села существовали со времен турецкого владычества: бездетные сельчане оставили их в помин о душе своей монастырю Аркади.

Тщедушный монах, охранявший подворье, сидел за деревянным столом вместе с тремя охотниками в тени, которую отбрасывало здание. Они попивали винцо и закусывали вяленой рыбой.

– Все мы – горсть праха. Так выпьем же! – услышали мы слова монаха, который наливал вино из бутылки в стаканы.

– Добро пожаловать, кира-Русаки! Капнуть и тебе слезинку?

– Нет, спасибо. Я пришла поставить свечку святому.

Мы вошли в церквушку, тетя опустилась на колени перед треножником, на котором стояла икона, и принялась что-то шептать святому Антонию. Слух у святого, должно быть, не был особенно хорош, поскольку шепот тети сменился вскоре громкими причитаниями: все, что держала она столько времени в душе, вырвалось теперь наружу, принося ей облегчение. Не буду писать здесь слова, которые произнесла она, хотя помню их прекрасно, потому что человека, исповедующегося перед святым, не должен слышать никто, кроме самого святого.

Через некоторое время после того, как мы вошли в церквушку, послышался вой, словно грызлись озлобленные собаки. Мы знали, что Белолапый остался снаружи, и тетя встревожилась за него.

И, действительно, было из-за чего беспокоиться! Пять или шесть псов катались кубарем по земле, стараясь разорвать белую гончую суку, словно это был хищный зверь. Три охотника и монах вместо того, чтобы разнять охотничьих собак, только пуще раззадоривали их на драку.

– Господи помилуй!.. – громко закричала тетя, простирая руки к мужчинам. – Вы что же, позволите разорвать ее? Разве не видите по ее сосцам, что она скоро должна ощениться?

– Так ей и надобно, воровке! Прибегает воровать у меня крупчатку, которую я сушу на солнце, – сказал монах, даже не поднявшись со скамьи.

– Белолапый! Белолапый! – позвала тетя, потому что и наш пес тоже впутался в свалку.

Она сунула руку среди разъяренных пастей и схватила Белолапого за загривок.

– Уберите своих собак! Вы что, не христиане? – снова закричала она, обращаясь к охотникам.

– Рыжая! Летучая! – крикнул один из них неохотно.

Тетя трясла другого охотника, схватив его за край жилета.

– Рябой! Триама́тис![18] – крикнул тот, не сдвинувшись с места.

Тут вмешался монах:

– Оставьте их! Пусть ее разорвут! Взять ее, Рыжая! Летучая, Рябой, Триаматис, Пухлая! Взять ее, воровку!

– Кормящую мать ты называешь воровкой, каплун?!

Здорово она ему врезала! Радость охватила меня.

Гончая не сдавалась… Она вырвала у псов клоки шерсти, а самому сильному из них откусила целиком ухо. Ее белая шерсть была залита кровью.

Увидав, как потрепаны их псы, охотники не обращали больше внимания на то, что говорила им тетя. Охваченные яростью, они хотели, чтобы гончую искромсали на мелкие куски.

Тетя снова сунула руку между разъяренных пастей, оставляя в них клочья своей одежды. Ей удалось вытащить оттуда истекавшую кровью жертву.

– Будьте вы прокляты, злодеи!

– Вот еще! Из-за собаки людей проклинает, – сказал один из охотников.

– Молодых парней убивают, а собак защищают, – добавил монах.

Тетя бежала к ручью, держа на руках собаку, словно зайца, которому распороли брюхо, чтобы выпотрошить.

– Будьте вы прокляты, злодеи! Чтоб вам сгинуть за это преступление!

Она опустилась на колени у ручья, в котором едва струилась вода, омыла, как могла, гончую и уложила ее на гальке. Кровь окрасила белую гальку в красный цвет, как окрасила прежде ее шерсть. Ручей превратился в алый пояс: постепенно разворачиваясь, он охватывал церквушку святого Антония, словно нить.

– Вот повторение моего сна! – в ужасе воскликнула тетя.

Она рухнула рядом с убитой матерью, и из глаз ее ручьями хлынули слезы.

10.

Накануне святого Иоанна Солнцеворотного, которого называют так потому, что солнце начинает тогда поворачивать, а дни убывать, вечером рвут листья смоковницы и оставляют их на черепице крыш. Если наутро лист останется свежим, это добрый знак. Но если