Где падают звезды - Седрик Сапен-Дефур

На этот раз я поеду с Жан-Мишелем. Не предупредив его, я ставлю его на место Сильвена и приобщаю его к тщательному, выверенному дуэту, который был создан до него. Не говоря ему, я молюсь, чтобы он избавился от своей невезучести, которая обычно вызывает у нас улыбку.

Ты активно шевелишь головой, и только она подвижна, а остальное – нет. Ты напоминаешь крону лиственницы на восходе солнца. Освещенная и уже на ветру, когда все темное дерево, кажется, никак не хочет двигаться. Твое тело я не вижу. Оно накрыто простыней, и я угадываю его тщедушные, болезненные очертания. Я хотел бы его увидеть, но боюсь. Я хотел бы, чтобы тебе было тепло и чтобы ты одним движением живой руки спустила простыню, тогда я бы хоть что-то понял о твоем состоянии, потому что сам раскрыть тебя не решаюсь. Наша комфортная жизнь заставила нас забыть, что до того, как мы станем желанными или нежеланными, более или менее успешными и функциональными, тело либо цело, либо нет.

Твои немногочисленные слова звучат более плавно, складываются в предложения, и у нас получается что-то вроде диалога. Судя по всему, то, что я тебе говорю, задерживается в тебе на несколько минут. Я в тысячный раз повторяю, какой прогресс ты совершила и что надежда, пусть и небольшая, но есть. Я говорю тебе о твоих ногах, о которых ты начала тревожиться. Сегодня утром ты на них посмотрела и не сразу поняла, что они – твои. Я также благодарю тебя за шанс, который ты нам даешь, шанс возродиться. Подходит медсестра и спрашивает, что ты любишь есть. Она записывает: сыр, колбасу, молочный шоколад – и звонит на кухню. Твой плохой аппетит их серьезно беспокоит. Если так и дальше пойдет, они вернутся к капельницам или даже интубации, потому что ты слишком слаба. Когда что-то случается, мы это принимаем, а когда это грозит вернуться, мы этого больше не хотим. Я подношу к твоим губам то, что на твоем подносе с едой, ты корчишь гримасу и отказываешься. Я умоляю тебя поесть. Некоторые влюбленные, что само по себе странно, учитывая, что они пообещали друг другу любовь на алтаре чревоугодия, требуют, чтобы другой сел на диету. Я же хочу, чтобы внутри тебя проснулся людоед.

Ты спрашиваешь меня: «Как Лулу?» Мне страшно сказать тебе, что наша собака умерла пять лет назад, но я тебе это говорю. Не может быть другого утешения, кроме правды, и в твоих будущих вопросах нам не избежать печальных новостей. «Нет, не Лулу, а книга «Лулу». Ты вспомнила, что я о ней пишу, хотя все остальное (цвета нашего фургона, деревня, где мы живем, Италия, в которой мы находимся, твоя профессия учителя) – всего этого ты не помнишь.

– Давай потом это обсудим.

– Нет, сейчас. Это важно.

Если ты так говоришь, значит, так оно и есть.

Вечером я достану свои блокноты и удалю свое письмо об отказе издателям. Я подозревал, что книги могут спасти жизнь. Но не предполагал, что они делают это еще до того, как выходят в свет.

Перед моим уходом ты мне говоришь: «Останься еще ненадолго», и это самая чудесная фраза, которую мне когда-либо доводилось слышать от тебя с тех пор, как существует речь. Я остаюсь, и ты засыпаешь. Иногда ты вела себя спокойно, но чаще дрожала от страха. Сегодня вечером, этой ночью и завтра утром мне придется защищаться от этого образа тебя, перепуганной и лишенной моей помощи. Двадцать два часа, двадцать три часа из двадцати четырех ты одна в своей тревоге, и только я представляю тебя такой. Вот в чем беда этих проклятых несчастных случаев: они не просто разрушают и ломают тела, но и разделяют людей в тот момент, когда те больше всего нуждаются друг в друге.

Если мне становится слишком одиноко, я внушаю себе, что ты ушла гулять в горы. Я представляю, что ты в каком-нибудь затерянном горном массиве, одна, без связи. Это всего лишь прогулка. Это такое же одиночество, но я слышу, как ты живешь. Почему ты ушла без меня, я не знаю, но ты чувствуешь себя хорошо, на улице тепло, ты идешь по тропе, видишь диких зверей, а когда устаешь, ложишься на лугу, опускаешь на глаза повязку для волос и отдыхаешь. Скоро ты пройдешь через открытый перевал и позвонишь мне. А если сети по-прежнему не будет, ты пришлешь мне весточку иного рода: одинокую собаку, которая забредет ко мне в гости, или цветок, которому не место на парковке. Мне удается побыть в этих размышлениях всего минуту, как истинные причины твоего отсутствия снова настигают меня.

Мы с Жан-Мишелем идем ужинать на улицу. Несмотря ни на что. Я вижу, как мимо проносятся те пиццы «четыре сыра», которые ты бы проглотила, сложив кусочки и полив их острым соусом, чтобы я даже не рискнул к ним прикоснуться, и оценила бы их от «гораздо хуже» до «почти таких же хороши, как у Валерио» по начинке или в «Туннеле» по тесту. Вспоминая счастливые моменты, нужно быть точным, иначе они помнутся и сотрутся. Я думаю о наших бесконечных спорах о разнице между меланхолией и ностальгией. Я уже не помню, какая из них предлагает это путешествие, но сегодня вечером я хотел бы вернуться в прошлое.

Д

9:46

Разбежаться, сделать три шага и оказаться в воздухе – это особое движение. Мягкий способ покинуть землю. Ты не летишь по-настоящему, но и на месте не стоишь. Это все равно что подойти к птице и измерить все, что отделяет нас от нее. Чтобы себе это позволить, не нужно многого, лишь кусок ткани и пара веревок. В первый раз, когда мои ноги оторвались от земли и больше ее не коснулись, я зажмурился что было сил, чтобы это осталось в памяти навсегда. Другие несколько первых раз я пропустил. Я не знал. Ни того, что они никогда не повторятся, ни того, что целая жизнь – не что иное, как вера в их возвращение.

Я сосредоточиваюсь; в начале полета нужно думать только об этом, о себе. Воздух поддерживает меня меньше обычного, но этого должно хватить, чтобы миновать покрытый лесом холм. Есть такой способ это понять: смотришь на горизонт и наблюдаешь, поднимаются деревья или опускаются. Если поднимаются, возможно, скоро ты наткнешься на их ветки, а тебе этого наверняка не хочется. Но то, что танец между землей и горизонтом подсказывает нам, что делать, – это очаровательно