Где падают звезды - Седрик Сапен-Дефур

Через пятьдесят пять секунд после взлета (так рассчитали ребята из Финансовой гвардии) я поворачиваю, чтобы увидеть тебя. Не тормозя, не снижая эффективности крыла, в подвеске. Ты уже в воздухе, твое крыло сформировано, наполнено, сбалансировано, ты похожа на египетскую царицу. Ты взлетела следом, ты готова пойти на круг.

Я возвращаюсь на свой курс, мощный восходящий поток поднимает меня примерно на пятьдесят метров, у нас нет таких пищалок, которые подсказали бы это с точностью до сантиметра.

– Не волнуйся, если опустишься низко, ты подхватишь какой-нибудь поток после каменоломни, это пройдет.

Вот что тебе говорит моя рация.

Ты не отвечаешь, и ты права: твоя цель – как можно скорее уйти от горы.

Сорок секунд спустя я снова поворачиваюсь, ищу твое крыло высоко в небе.

Твой параплан на земле.

Значит, и ты тоже, но я тебя не вижу.

Первое, что я чувствую, – раздражение. Прости. Я раздражен. Я злюсь на тебя. Ты сложишь свое крыло, увидишь, как я лечу, ты спустишься пешком, мы встретимся на лугу, может быть, поругаемся, и тогда кабачки во фритюре в «Мальге» поедим уже в следующий раз. Уже во второй раз за короткое время ты потеряешь веру, а отчаяние, однажды подступив, становится верным спутником. Да, вот так, я раздражен, и только. Вдовы и вдовцы, должно быть, сгнили от стыда, что отреагировали так на опоздание, на молчание. Ведь эта первая мысль запоминается навсегда.

Следующая мысль – главное, чтобы ты не повредила лодыжку. За последние десять лет ты часто травмировалась. А когда посвящаешь жизнь движению, травма – это резкая остановка, которую даже мирские невзгоды с трудом ставят на место.

Я продолжаю свой полет, жду шипения рации, кручу регулятор громкости. Теперь, высоко в небе, я делаю крутой разворот, чтобы лучше видеть тебя и твой купол. Он ведет себя хаотично, движется рывками, поднимается, складывается, расправляется, крутится на месте, словно в конвульсиях, никто не вмешивается. Неужели ты так раздосадована и разгневана, что хочешь, чтобы он порвался? Я зову тебя по рации, снова, снова. Сердце бьется иначе; с возрастом мы становимся известными кардиологами, узнаем сто оттенков биения, и сейчас это страх. Обычно он меня не пугает, горы – идеальное место, чтобы его встретить, ведь тут ты сам выбираешь страх. А поскольку здесь ты, испугаться легко.

Я нахожусь над лугом Пирхер-Альм, собираюсь приземлиться там, чтобы быстрее до тебя добраться, мне останется подняться всего пятьсот метров. Но вдруг вспоминаю, что именно в этом месте нет сети. Когда мы собрались проверить последние прогнозы по этому лугу, на экранах телефонов было пусто, приходилось ждать перевала. Если я приземлюсь на этом поле, я не смогу тебе позвонить. Ни тебе, ни спасателям. Откуда взялась эта ясность? Это инстинкт самосохранения, когда кто-то другой берет управление на себя? Я не знаю, но этот ресурс пришел мне на помощь, хотя я его не звал. Однажды я пойму, что это поразительное явление.

Твой купол по-прежнему живет своей жизнью. Я представляю, как он хлопает об землю. От этого зрелища веет бедой. У меня мелькнула мимолетная мысль о тибетских молитвенных флагах, которые развеваются на ветру, умоляя о пощаде и милости, но в итоге превращаются в лохмотья и пыль.

Я в десятый раз вызываю тебя по рации. Вчера вечером ты возилась с крепежной системой, она казалась тебе слишком слабой, ты ее повредила, вот и все. В первую очередь мы думаем о смерти объектов. Пробую дозвониться по телефону и натыкаюсь – так говорят – на твою голосовую почту.

Я ускоряю бесконечный спуск и снова звоню тебе. Меня накрывает паника, она тоже хочет получить свою долю. В голове мелькают образы: ты разбилась о землю, ты лежишь с окровавленной головой и телом марионетки, кричишь от боли, затем глухо стонешь… А потом лишь пение сверчков. Я прогоняю эти картины. Но образы несчастья, раз поселившись в голове, уже не уходят. Я звоню тебе еще раз, а затем оставляю попытки. Остается думать лишь о том, как благополучно приземлиться.

Альпийская мифология изобилует историями о несчастных случаях и смертях вдали от цивилизации. Не получить травму, иметь возможность бежать, говорить, кричать. Откуда берется эта непристойная способность думать только о себе?

Что-то происходит. Может быть, ничего, а может быть, все уже кончено. Пытаюсь себя убедить, что ты цела и невредима, но что-то внутри говорит мне «нет». Рядом с тобой пчелы, папоротники и валуны, они уже знают. Нормально ли, что кто-то другой узнает раньше меня, жива ты или нет? Но это невозможно, чтобы ты умерла. Чтобы все кончилось, как у всех. Мы можем умереть только вместе, в одну секунду, задохнувшись под одним снегом, разбившись в одном падении. И если это внизу, и если там тихо, и если это только один из нас двоих, то все окажется в руках другого. Как же трудно покончить с жизнью достойно.

Я наблюдаю за флагом на крыше «Ла-Мальги», он подсказывает приземляться спиной к долине. Я слышу голос Себа, когда мы учились в Анси: «Руки вверх, выпрямись и жди, жди, жди. Давай, раз, два, три, руки вниз». Я бегу по лугу. «Отличное приземление, молодчина». Складываю параплан, сворачиваю его в комок, он ни в чем не виноват, но я пренебрегаю им и вырываюсь из подвески, цепляюсь за нее ногами, спотыкаюсь, падаю, встаю. Бросаю его кое-как у сарая, если он кому-то нужен, пусть забирают. Я замечаю наши велосипеды, женщина и малышка, должно быть, на кухне, я мог бы попросить их вызвать спасателей, но не думаю об этом. Горы огромные, но я словно в коридоре. Я должен все сделать сам.

Я бегу по тропинке в гору, не трачу времени на то, чтобы снять снаряжение, я взмок от пота, и мне плевать, сегодня вечером мы смоем этот грязный день в заводях белого ручья. Потом, из-за пережитого страха, я незаметно напьюсь вина. Твой купол я больше не вижу, я слишком низко. Если побегу изо всех сил, буду у тебя через час, я примерно вижу, где ты, за каменной осыпью, там, где последние скалы, если смотреть с неба, напоминали скрипичный ключ.

Я звоню тебе сто раз – по рации, по телефону. Ты не включила мобильный, это ненормально, это не ты. Ты бы сделала все, лишь бы меня успокоить. Мы проводим жизнь, успокаивая другого и принимая на себя бремя его хлопот; любить – утомительно. Если твой телефон не включен, значит, нет сети, ты