Где падают звезды - Седрик Сапен-Дефур

Ты не умерла. Это невозможно. Утро было идеальным. Бывают дни, в которые не умирают.

Если мы встретимся по пути, главное – я не должен плакать, не должен плакать. С тобой все в порядке. Скорее всего, ты уже движешься мне навстречу.

И, если тебе это понадобится, ты сможешь выпустить пар на меня, я в долгу перед тобой, мое облегчение все искупит.

В пятидесяти метрах я вижу табличку Тристенбахталь. Если ты сейчас не ответишь, я наберу 112. Пятьдесят метров, вот и все, проклятая судьба, теперь решение за тобой.

Д+7

Жан-Мишель уехал, теперь моя очередь быть на высоте. Перед его отъездом мы зашли в фургон. С пятницы я не видел его хозяина, человека, который вернул меня к жизни, я даже не знаю, существует ли он. Надо сказать, я туда и не возвращался, когда просишь о возвращении, Провидение обижается.

Сегодня утром мне больно. Кромешное одиночество, пустота. Животу не за что зацепиться. Возможно, это власть времени, ведь прошла ровно неделя, короткая, как вздох, но долгая, как эпоха. Это наша мания делить жизнь на периоды так меня изматывает, или же тело само, без наших расписаний, чувствует, что сегодня пятница, как и тогда, когда ты упала с неба? Иногда хочется отключить разум от тела, понаблюдать, как каждый справляется без другого, и посмотреть, станет ли жизнь легче. Позже наступит двенадцатое число каждого месяца, включая август. Если однажды мы перестанем об этом думать, значит, мы сделали выбор: быть живыми или мертвыми.

Оставшись один, я предался новой причуде. До десяти утра и звонка в больницу я ставлю в фургоне плейлист, где подряд идут Яэль Наим[22], The Clash[23], Жилберту Жил[24] и другие исполнители с нежными сердцами. Я хотел бы послушать Lully[25], но мне нужно, чтобы со мной говорили. Хотел бы услышать французские песни, но мне нужно, чтобы я ничего не понимал. Тут же я выполняю серию упражнений на пресс, хотя помню, что прежде делал их только по указанию тренера. Не знаю, откуда все это взялось. Вероятно, с урока спортивной анатомии, где нас учили, что укрепление поясницы всегда должно сопровождаться укреплением брюшного пресса – это вопрос равновесия. Ты занимайся спиной, а я позабочусь о животе.

В десять утра я звоню, и, если мне говорят, что ты более или менее в порядке, с меня спадает первый груз. В три часа дня я еду тебя навестить. Горы всегда были делом утренним. Мы не знали, чем занять себя во второй половине дня, а теперь они занимают меня все время.

Сегодня я иду по коридору один. Я делал это только однажды. Коридор пахнет смертью. Как и двенадцатое число. Таким образом, это место ассоциируется с нашей первой встречей.

У тебя все так же, как вчера. Я каждый день жду революций, я должен привыкнуть к медленному прогрессу и при любом разочаровании напоминать себе, что он всегда предпочтительнее регресса или остановки. Я вижу тебя, ты вежлива и мила с персоналом, ты улыбаешься, ты нежна со мной, и в этой постели лежишь действительно ты. В других случаях ты агрессивна, иронична, с прищуренными глазами и опущенными уголками рта, ты подозреваешь меня, я тебя не узнаю. Конечно, ты так себя ведешь из-за химии, но ее эффект ослабнет. Я остаюсь глух к осторожным словам специалистов, готовящих меня к тому, что ты никогда не будешь прежней.

Твоя правая нога сокращается легкими рывками, иногда по собственной воле. Левая – нет, и она остается нечувствительной к боли. То, что ты ей сопротивлялась, тебя спасло, а мы хотим, чтобы ты позволила ей войти. Так что мы никогда не будем счастливы. Ты по-прежнему не ешь, что бы тебе ни предлагали. Это тревожит. Я думаю, что понял суть проблемы, и сообщаю об этом дежурной медсестре. Ты всегда боялась, что вдруг у тебя расстроится желудок, тебя вырвет и ты перепачкаешь простыни. Дома, при малейшем расстройстве пищеварения, ты ложилась, я должен был уйти, а ты ставила у кровати ведро. Я никогда не видел его полным, но оно уже излечивало твой страх стыда, этот детский ужас, а здесь все в тебе возвращается к детским страхам. Я тебя знаю. Ты боишься обременить незнакомцев неблагодарной задачей менять твои простыни, поэтому и не ешь. Поскольку ты не чувствуешь свое тело ниже бедер и еще не рассматриваешь эту часть своего тела, ты не замечаешь, что каждый день тем не менее пачкаешь свою постель малым количеством фекалий, которые вытекают из тебя, и что ее убирают после каждого твоего сна. Ты в сознании, но не до конца, и у этого есть свои преимущества.

Вооружившись данной гипотезой, я и медсестра спокойно говорим тебе, как важно есть, и она успокаивает тебя на идеальном французском: «Наша работа – убирать вашу постель, несмотря ни на что, и мы будем делать это столько, сколько потребуется; если вы действительно хотите нам помочь, Матильда, вы должны есть».

Д+8

Ночью я держусь от снов на расстоянии; я боюсь, как бы они меня не поглотили. Чтобы не видеть снов, достаточно не закрывать глаз. До сих пор мне это удавалось. А немногие часы сна я посвящаю пустоте. Есть, конечно, сновидения, смутные и мимолетные, с каждой ночью приобретающие все больше формы, силуэты гор и воздушные шары в небе, но они тусклые, и я держусь от них подальше. Если в этих подобиях снов появляюсь я, то смотрю на свои зубы; в журналах в приемной написано, что перед тем, как потерять близких, мы видим во сне, как у нас выпадают зубы.

Я раньше выхожу из фургона и иду пешком. В супермаркете Больцано, том, что рядом с больницей, высокая брюнетка из сырного отдела, должно быть, думает, что я в нее влюблен. Каждый день я беру у нее сто граммов молодого овечьего сыра и говорю «до завтра». На мне нет обручального кольца, и вид у меня одинокий. Впервые в жизни я хотел бы иметь обручальное кольцо, это украшение, связывающее разлуки и говорящее вселенной, что вас двое.

Утром первое состояние – это ужас. Затем я возвращаюсь к жизни других людей, соприкасаюсь с их легкомыслием, и оно наполняет меня крупицами оптимизма. Два состояния борются до десяти часов, пока я не позвоню в больницу. В зависимости от того,