Бумеры, или Мы и девяностые - Кира Анатольевна Грозная

Но по понедельникам и четвергам Зина от тоски и одиночества готова была на стены кидаться. Она купила абонемент в спортивный клуб, чтобы убить мёртвые вечера имитацией физической активности. Всё лучше, чем напиваться в одиночестве; дополнительный плюс — наутро не болит голова.

«Как же так, — терзалась Зина, — почему всё изменилось? Раньше он постоянно меня выдёргивал. Мог позвонить среди ночи, чтобы убедиться, что я не пьянствую где-нибудь Бог знает с кем, не с ним. Звонил поделиться новостью, впечатлением, свежей шуткой. Раза три в неделю мы вместе обедали. Дважды в неделю проводили вместе вечера. Почему он так отдалился?»

Под «он» подразумевался Валера.

Чувства Зины тлели, как размётанные угли, присыпанные землёй. Нужен был кто-то, кто затоптал бы их окончательно или залил водой.

— У меня была девушка. Мы любили друг друга. Наше будущее казалось решённым, — рассказывал Миша. — Но в какой-то момент начался разлад. Мы были разными. Я чувствовал, что любовь тает, исчезает, и ничего не мог сделать. Это всё равно что близкий человек умирает, а ты стоишь в стороне, кусая губы. Так и я: смотрел и бездействовал.

— И? — спросила Зина.

— И всё умерло.

Они помолчали. Площадка ресторана, где ужинали Зина и Миша, находилась на скале. Далеко внизу бились волны Финского залива. Утром поступило штормовое предупреждение. Зину укачивало, как будто она плыла на корабле. Но это уже был не океанический лайнер, а яхта, отважно идущая в одиночную кругосветку. И острота ощущений, свежесть восприятия Зины были ярче, чем на лайнере.

Впрочем, Зина пока не осознала, что с ней происходит. Она, как потерпевший кораблекрушение, ещё цеплялась за обломки своего лайнера.

— Моя любовь тоже умирает, — призналась она.

Для них наступило время, когда двое свободно могут говорить обо всём, когда доверие беспредельно, а для посягательств и обид оснований ещё нет.

— Расскажи, — попросил Миша.

— Потом обязательно расскажу, — пообещала Зина. — А сейчас расскажи ты о себе.

Миша пожал плечами, словно раздумывая, и расплылся в улыбке:

— Знаешь, когда я был юнцом и впервые пришёл на избирательный участок, я голосовал за коммунистов.

— Почему-то не удивлена, — сказала Зина и рассмеялась. — Ты мне напоминаешь моего брата. Это его завихрения. Он и сейчас по духу социалист. А что с ним творилось лет в восемнадцать…

— Нет, я переболел уже, — сказал Миша. — Хотя не вижу в этом ничего постыдного и сейчас. Помнишь, как сказал Жорж Клемансо: «Кто в молодости не был социалистом, тот в старости будет мерзавцем».

— Брат с отцом постоянно спорят о политике, — произнесла Зина; её кольнуло при упоминании об отце. — Папа, в прошлом член партии, в девяностые перестроился, стал демократом. А сейчас он — «денежный мешок». Он, мой папа, который в молодости… ну, «взвейтесь кострами» и всё такое. Комсомольским активистом был, ездил в «Артек» вожатым.

— Это называется адаптивностью, — заметил Миша. — Уметь перестроиться в тот ряд, где тебе комфортнее.

Зина пожала плечами и продолжила:

— А мой брат Саша, которому, как и тебе, двадцать пять лет, окончил престижный вуз, работает, занимается творчеством. Успешен во всём, за что берётся… Так вот, Саша — правозащитник. Ежемесячно переводит деньги на благотворительность. И голосует за коммунистов.

— А ты за кого голосуешь? — заинтересовался Миша.

Зина растерялась: он застал её врасплох.

— Да я как-то, знаешь ли… У меня индифферентные политические взгляды. Давай о чём-нибудь более интересном поговорим.

— Например? — Миша пожал плечами.

— Например, расскажи, откуда ты приехал. Ты ведь не питерский?

— Да, я из Петрозаводска. Недавно взял ипотеку, купил здесь квартиру.

Раздражение нарастало. Зине трудно было бы ответить, в чём дело. Может быть, в том, что никто из её школьных друзей, как и она сама, не мог позволить себе тянуть ипотеку. У одних была низкая зарплата, другие боялись связываться с банками. Повезло тем, кто унаследовал жильё от бабушек или родителей. А может, её задело напоминание о том, что она ни разу в жизни не была на выборах. Не было потребности, постоянно не хватало времени или происходило что-то, отвлекавшее её в день голосования.

«Как ты живёшь? — поражался брат. — Позволяешь кому-то определять твоё будущее и будущее твоих детей!» — «У меня нет детей, отстань. Живу, как хочу, я человек свободный». — «Свободный человек — в несвободной стране? Ну, ты даёшь…»

Однажды — брату ещё не было восемнадцати — он всё-таки вытащил Зину на выборы: «Отдашь мне свой голос. Тебе всё равно, а мне — нет». Брат, уверенно пробравшись сквозь толпу, провёл её туда, где она получила бюллетень. Показал, где поставить галочку, забрал бюллетень у неё из рук, самолично опустил в урну. Вид у него был важный. Зина посмеивалась, умиляясь. Потом перекусили в кафе, погуляли по городу. И день выборов отложился в её памяти как проведённый с любимым братиком, а значит — счастливый, запоминающийся.

— …Так я и приехал сюда, — рассказывал Миша. — Прошёл по конкурсу в универ, поселился в общежитии. Примерно через неделю потерял невинность в объятиях местной Эммануэль. — Он усмехнулся. — Потом половина парней нашего курса пошли по моим стопам: они все побывали у моей возлюбленной. При этом барышня из Краснодара ещё и умудрялась блестяще учиться. Я до сих пор её вспоминаю…

Они рассмеялись. Потом помолчали, наблюдая шторм.

— А для меня самым большим уникумом, наверное, останется мой нынешний, — через некоторое время проговорила Зина.

— Расскажи про него, — попросил Миша. — Я вижу, тебе нужно выговориться.

И Зина начала рассказывать. О себе. О бумерах. О встрече с Валерой, их расставаниях и кульбитах. О поиске своего предназначения, который ничем не завершился, затерявшись среди расплывчатых сновидений и грёз о заоблачном Риме…

Конечно, Зина как обладательница эстетического мировосприятия чувствовала, что «сказание о Валере» веет дурновкусием. Всё в их отношениях: и сцена в машине с наручниками, и стояние под дверью на коленях, и благотворительный взнос на имя брата, и её нынешний роман с шефом, о чём судачили сотрудники фирмы, — в пересказе выглядело дешёвой мелодрамой. Но Зина продолжала говорить, а Миша — слушать, улыбаясь или хмурясь по ходу.

Наконец она замолкла.

— Знаешь, — произнёс Миша после паузы, — сейчас я думал о том, что, наверное, вообще не жил. Таким страстям можно позавидовать.

— Значит, завидуешь? — Она коварно улыбнулась.

— Конечно.

Как всё-таки легко с этим мальчишкой. Как ей повезло найти такого друга!

— Интересно, — усмехнулся вдруг Миша.

— Что? — переспросила она.

— Да зацепило кое-что в твоём рассказе.

— Что именно?

— Когда-то я сам увлекался теорией поколений, писал в универе курсовик. Меня интересовало, чем же мы, поколение У, отличаемся от своих предшественников, то