Квартира 28 - Юлия Александровна Волкодав
Миша накладывает себе капусты и добавляет пару котлет со сковородки.
– А ты тоже был маленьким? – спрашиваю я.
– Конечно.
– И тоже ел капусту?
– Вот про капусту не помню, а врать не буду. У нас дома всегда какие-то пироги были, ватрушки, плюшки. Моя мама очень любила печь.
Миша замолкает, но мне услышанного мало. Мне срочно нужны подробности и какая-нибудь история из Мишиного детства.
– Расскажи, как ты был маленьким, – требую я.
– Да я не помню уже ничего, – отмахивается Миша и заваривает себе чай в стакане с серебряным подстаканником. – Ну, помню, у меня карандаши были цветные с Буратино на коробке.
Я молча жду продолжения. Так-то ничего удивительного, если у человека есть цветные карандаши. У меня этих карандашей завались. Да и у Миши тоже. У него целый шкафчик есть, где и карандаши, и перьевые ручки, и даже огромный набор фломастеров хранится. Я туда периодически сую нос, когда никто не видит. Потому что раскрасок у меня много, а фломастеры вечно теряются.
– И что дальше?
– Я эти карандаши никогда в школу не брал, только дома ими рисовал. Потому что боялся, что украдут. А потом ко мне в гости пришёл мой школьный товарищ, мы вместе учили уроки, играли. И больше я свои карандаши не видел.
Лиля хмурится.
– Опять ты начинаешь?
– Что я начинаю?
– Ты можешь нормальные истории рассказывать? Прошлый раз про собаку было, теперь про карандаши.
Ой. Вот про собаку точно не надо. Я вспоминаю, как Миша однажды рассказывал про собаку, которую когда-то завёл, и чем дело кончилось. И как я потом целый вечер рыдала, и Мише срочно пришлось придумывать альтернативный конец этой истории, а то Лиля его бы убила.
– Ты же писатель! Придумай что-нибудь!
– Я вообще ничего не придумываю, я рассказываю, как было!
– Вот именно!
Я так и не поняла тогда, почему Лиля сердится. Но мысль о том, что у моих бабушек и дедушек, оказывается, было детство, они искали шоколадки и рисовали цветными карандашами, не давала мне покоя. Поэтому, оказавшись в гостях у Люси и Гены, я тут же пристала к ним с расспросами.
Мы как раз сели обедать, и Люся поставила перед каждым по тарелке с борщом. У Люси самый вкусный борщ на свете, больше никто такой варить не умеет. Лиля сто раз выспрашивала рецепт и пыталась повторить – ничего похожего.
– Гена, а ты был маленьким? – требовательно спрашиваю я.
– Я-то? – усмехается дедушка Гена. – Конечно, был. Я ого-го каким маленьким был. Нас у мамы пятеро по лавкам сидело. Мама не вот так, как наша бабушка, борщ по тарелкам разливала, а ставила большую кастрюлю на середину стола. И каждый черпал себе ложкой, по очереди. Сначала старший брат зачерпнёт, потом средний, потом я, и так далее. Но только жижу! Мясо и картошку со дна никто не брал. Попробуешь раньше времени туда залезть, тут же от матери по лбу получишь. Вот когда всю жижу дохлебали, тогда можно и за мясо с картошкой браться, но тоже по очереди. Мамка у нас суровая была, ух!
И на фотографию на стене смотрит. И тут до меня доходит, что прабабушка Аня, которая на фотографии изображена, и есть та самая суровая мама дедушки Гены. Фотография эта недавно появилась на стене и очень меня пугает. У прабабушки Ани глаза тёмные-тёмные, и взгляд такой, что мурашки по телу. Как будто она тебя сожжёт сейчас этим взглядом. Это потом, много лет спустя я сначала пойму, что фотографии тридцатых годов редко когда получались не пугающими – уж такая была техника. А ещё спустя лет десять начну узнавать прабабушку Аню в собственном зеркальном отражении.
– Зря наговариваешь, – вздыхает Люся. – Бабушка Аня золотая была женщина. Одна вас пятерых подняла. Думаешь, легко это? Нас вот тоже пятеро было, только я ни маму, ни папу почти не помню, они рано умерли.
– А с кем же ты жила? – удивляюсь я, замирая с ложкой у рта.
– Со старшими братьями и сестрой, тётей Мусей. До окончания школы. А когда восемь классов закончила, старший брат женился, тётя Муся замуж вышла и в Минск уехала. И оказалось, что я и Галка, самая младшая наша сестрёнка, и не нужны никому. Ну, я взяла фанерный чемоданчик, сложила в него два своих платья и тёплую кофту и уехала в город Калач-на-Дону, поступать в медучилище. Очень я хотела врачом стать. Но сразу на врача не могла поступить после восьми классов, поступила на медсестру. На летних каникулах домой приезжаю, батюшки! Галка моя худющая, в каких-то обносках, да ещё и завшивленная!
– Это как? – не понимаю я.
– Это когда в волосах вши ползают, и голова очень чешется. Они от грязи заводятся. Лучше тебе и не знать.
Мне очень сложно представить толстенькую и кругленькую бабушку Галю худой и завшивленной. Но я стараюсь.
– Галка мне на шею бросается, мол, Люся, не оставляй меня здесь. А что я могу сделать? У меня самой только кровать в общежитии. Куда я её заберу? Но всё равно забрала. Привезла в Калач, договорилась с комендантом общежития, поселили нас в котельной. Поставили кое-как две кровати, а больше там и не влезло ничего. И так жили, пока Галка школу не закончила и тоже в училище не поступила. Тогда и ей место в общежитии дали. А я тем временем поступила в институт.
– И стала врачом?
Я никогда не видела, чтобы Люся ходила на работу. Никогда не видела, чтобы она кого-то лечила, как Лиля. Так что вопрос возник резонный.
– И стала агрономом, – смеётся Люся. – Я побоялась в мединститут поступать, потому что там стипендию платили только отличникам. А ну как я тройку схвачу? На что же я тогда жить буду? А в сельскохозяйственном институте стипендию платили всем. Так я и не стала врачом. Зато встретила твоего дедушку.
– Да, вот такое у нас было детство, – вздыхает Гена. – Считай, что и не было его толком. То ли дело у наших
