Где падают звезды - Седрик Сапен-Дефур
Боль не исчезает. И не отступает. Она меняется. Она больше не липнет ко мне, как в первые часы, но я чувствую, как она бродит где-то рядом, с ножом в сапоге, выжидая малейшего изменения в твоем состоянии, малейшего сомнения врача – хотя бы в его глазах, – чтобы нанести удар. Возможно, однажды я достигну этой холодной зоны; тот, кто долго страдал, утверждает, что от изнеможения этот день непременно наступит. День, когда больше не больно, больше не страшно. Ради бога. Я только в самом начале.
Поскольку новости о тебе приемлемы, я дохожу до нового бара. Он на двести метров дальше супермаркета, но соответствует моим требованиям: из него видна больница. Его держат азиаты как минимум трех поколений, клиенты знают друг друга, здороваются, обмениваются парой слов о Синнере, Мелони или вечерних грозах – легкие темы, которые позволяют нам чувствовать себя живыми. Я не вижу ни пациентов, ни их родных, на входе не измеряют температуру, а цена жизни не является их утренней заботой. Приятно оказаться по ту сторону фильма, который с пятницы отделяет меня от повседневной жизни. Там я чувствую себя чужим.
Сегодня утром я получил новости о тебе из Франции. Марта сумела раздобыть подробности о твоем состоянии. У тебя сломано еще шесть позвонков, то есть в сумме их одиннадцать. Наступает такой уровень травм, когда уже не считают каждую по отдельности, важен только общий итог. Я вежливо спросил ее, возможно ли, чтобы я не узнавал всего сразу, если только она не сочтет это необходимым. Все, что мне преподносят с момента твоего падения, мне трудно себе представить. Из-за нехватки времени, пространства, короче говоря, свободы. Она ответила «да».
В десять утра мы с медсестрой договорились, что я приду в три часа дня, а не в два. Это была моя идея, я думал, что так смогу задержаться у тебя подольше, в те вечерние часы, когда накатывает страх. На данный момент это глупое решение; оно заставляет меня тосковать и томиться еще сильнее.
Первый наш взгляд друг на друга всегда фантастичен. В смысле, нереален. Со своей койки номер четыре ты видишь, как я вхожу, улыбаешься и машешь рукой, словно мы виделись пятнадцать минут назад. Тебе эта сцена кажется нормальной, а я испытываю шок, когда снова вижу тебя, это огромный разрыв. Твоя койка как перекресток двух далеких галактик. Я изо всех сил гнал от себя образ тебя мертвой, но он проник в меня, я чувствую его липкий запах и до сих пор не верю, что ты жива. Если дальнейшая жизнь даст мне шанс стареть рядом с тобой, каждое утро открывать глаза и видеть, как ты живешь, прежде всего я себя ущипну. Мы здесь, вместе, я целую тебя, ты целуешь меня.
Сейчас ты ешь больше, но все равно потребляешь гораздо меньше тысяч калорий, чем требует твое тело, восстанавливающее свои аксоны[26], фибриллы[27], остеобласты[28], кровяные тельца и другие частицы материи. Рыжеволосая медсестра, которая тебе нравится, говорит, что ты как младенец, которому нужно есть пять раз в день, спать и позволять взрослым делать свое дело. Ты смеешься, и этот смех, когда ты не отводишь взгляда, говорит мне, что ты поняла. Я говорю тебе при медсестре, что как младенец ты имеешь право и поплакать, и тут же об этом сожалею: ты плачешь. Оплошности будут случаться и дальше. Мне нужно научиться замечать твою грусть: твои редкие слова, бегающий взгляд, руки, хватающие первую попавшуюся безделушку. И вовремя замолкать. Или говорить о чем-то далеком и прочном.
Я кормлю тебя с ложечки, ты несколько раз глотаешь и резко отталкиваешь меня рукой и хмуришься.
Иногда ты кажешься спокойной, иногда – подавленной. Чем усерднее врачи снижают дозу успокоительного, тем активнее ты приходишь в себя и тем больше у тебя оснований об этом сожалеть. Затем, внезапно, ты впадаешь в эйфорию и, кажется, полностью забываешь о своем состоянии, чрезмерно радуясь тому, что ты здесь. Ты балансируешь между смертоносной ясностью и слепой беспечностью, в этом пространстве, где можно как бежать, так и броситься в бой.
Природу человека изменить нельзя. Ты мечтаешь о движении, а тебе велят сократить даже то малое, что у тебя есть. Ты слишком много двигаешь верхней частью тела, особенно правой рукой, которой пытаешься согнуть и удержать ноги, рискуя уронить их с громким стуком. На спине у тебя сохранился послеоперационный отек, тебе нужно вести себя спокойно. Крепкое, подтянутое тело – это хорошо, но не слишком, говорит медсестра. И правда, выживание – это вопрос меры.
Ты вспомнила имя твоей бабушки – Симона. Временами вспоминаешь Бофортен, где мы живем. Вспоминаешь наше путешествие, в общих чертах. К тебе вернулись Корде и Фризон. Но большая часть твоей памяти куда-то уплыла, и ни один пророк, даже в белом халате, не может гарантировать, что она вернется. Ты забываешь, а я помню – как те вечеринки, на которых я напился меньше твоего. Мне грустно, что ты забыла нашу первую ночь, воздушных змеев в Шатле, волны в Ла-Конш и восход солнца над Куффнер. Эти моменты мы называли незабываемыми. Я думал, мы превратимся в старичков, которые не помнят, что ели вчера на ужин, зато с упоением рассказывают о каждом мгновении своих приключений, легко, словно цитируют Арагона[29]. Это грустно. У тебя была яркая, насыщенная жизнь, ты копила воспоминания, как сладкие леденцы для сердца, в этих записях заключалось главное богатство твоей жизни. В обычной жизни, если мы что-то забываем, значит, это было неважно, но здесь порыв ветра и три гранитные глыбы лишили тебя всего.
Тем не менее ты пережила это падение – разве этого недостаточно? Мы живем не для того, чтобы помнить. Неужели наша жизнь настолько эфемерна, мимолетна, что ее нужно постоянно архивировать, чтобы придать ей смысл? Ты познала эту жизнь, и, даже если ты о ней забыла, твоя плоть сохранила ее и составляет тебя.
Мы утратили возможность делиться воспоминаниями, только и всего. Если спросишь, я тебе расскажу. Это немалая потеря, но, если захочешь, мы восполним пробелы. Раз уж речь зашла о воспоминаниях,
