Волк. Ложное воспоминание - Джим Харрисон
Наконец я добрался до дерева, и, как ожидалось, возле него бурлит ручеек. Пошел вдоль бережка, проламываясь сквозь кусты, поглядывая, не окажется ли на песке волчьих следов. Их было около десятка, и мне отчаянно захотелось хоть одного увидеть. В Ишпеминге я встретил охотника, который слышал однажды, как в округе воет волк, а также ответный вой с другого холма. Но было это на равнинах Йеллоу-Дог милях в двадцати к востоку. В Соединенных Штатах осталось всего три-четыре сотни местных волков. Их редко слышно, еще реже видно, разве что в неестественных обстоятельствах с самолета зимой на Айл-Ройял. Казалось, если я хоть одного увижу, вся судьба моя переменится к лучшему. Может, надо идти по следу, пока волк не остановится поприветствовать меня, мы обнимемся, я стану волком.
По прикидке было почти пять, когда я выбрался на гать из бревен и увидел в деревьях машину, голубую, невинную. Семь миль пройдено за десять часов. Путаный путь через лес наугад. Придется ночевать в машине, чтобы не возвращаться перед наступлением темноты.
На вечеринку пришел очень поздно, после обеда еще раз вздремнув. Моя невестка малоежка, поэтому мне достались две куропатки, съеденные до розовых костей и хрящей, хотя они на мой вкус слишком долго готовились. Сжевал даже «папин нос», как мы обычно называем костлявый огузок. В гости пришлось идти кварталов пятьдесят в легком опьянении, голова пьяна ровно настолько, чтоб не вполне чувствовать под собой ноги. Пол-галлона дешевого розового. Вежливый стакан для других, потом мне стакан для воды в десять унций. Много стаканов. До чего хорошо по весне идет розовое, усмехался я, пачкая третью салфетку соусом и птичьим жиром, застывшим у меня на усах. Теперь, топча осыпавшиеся кленовые почки, благоухаю персиковым бренди. Такой счастливый, что расцеловал бы пожарный гидрант, не будь на свете собак. Усы позволяют идти на запах грехов прошлой ночи. На темном углу у линии Кембридж – Сомервилл помочился на пожарный гидрант. Безусловно озадачив на несколько недель соседних собак. Они разошлют вопросы азбукой Морзе из лая и воя. Куда подевалось это новое существо?
К моменту моего прихода пик веселья на вечеринке явно миновал. Десятки людей растянулись на полу, сидели, развалившись. Абсолютно остолбеневшие. Кто писал о часах из красного тропического жасмина? Готовый помочь первокурсник говорит: я Боб, а ты кто? Суонсон, принц Оллстонский. О'кей. Вульгарный книгочей в липовых мокасинах «Уидженс», куда вшиты полдоллара с изображением Кеннеди. Воздух густо пропитан запахом конопли. Приятеля своего я нашел в спальне с текущими тупыми глазами, словно соплями намазанными. В правой руке толстая самокрутка из марихуаны, которую я поднял, раскурил, сделал три огромные затяжки, закашлялся. Сидевшая на комоде девушка сообщила, что есть и гашиш. Хорошо, думаю, было б попользоваться. Мордочка слишком круглая для привлекательной, говорит углом рта, характерно для высших восточных классов наряду с гангстерами и сводниками.
– Милый вечер, – заметил я.
– Неужели? – остроумно говорит она.
Был бы, если бы ты свою жирную морду высунула в окно.
Заглянул в гостиную, выясняя возможности насчет женщин. Ничего. Либо грязные, либо уродливые, либо потасканные. Вернулся в спальню, сменил мелодию, обменялся с луноликой любезностями. Она явно забыла, что я был тут несколько минут назад.
– Видно, вы, ребята, здорово поколбасили, – заключил я под оглушительную музыку «Битлз», распевавших «Мишель». – Спорю, тебя зовут Мишель.
– Если бы. – Она уставилась на свои ноги, топавшие и вихлявшиеся далеко внизу.
Предлагаю немножко пройтись, подышать свежим воздухом, она нехотя потащилась за мной по черной лестнице на улицу. Нигде никакой травы. Тянется переулок с семьюдесятью семью мусорными баками. В глазах у меня все смешалось. Лучше приниматься за дело. Обхватили друг друга за шею, я оглянулся в поисках подходящего места, которого не оказалось. Голые сиськи под уличным фонарем в конце переулка. Развернул ее, задрал юбку: без трусиков, одно гнездышко. Опустил руку, проверил, на месте ли член. Молния после наркотика издала пулеметную очередь. Член на месте, но дальше обычного. Наклонил ее, вошел медленно, без усилия. Она пару раз ойкнула и немножечко помычала. Смак-смак. Кончив, я поплелся обратно, шлепаясь на задницу и не чувствуя боли. Она лениво на меня оглянулась, поправила юбку, пошла назад на вечеринку. Я медленно вставал, путался в штанах, поднимая ноги. В ягодицу стукнула гофрированная бутылочная пробка. Я сонно поддернул штаны, вышел в переулок, повернул к Гарвард-сквер.
В машине было жарко, стоял затхлый запах. Пришлось выбирать: либо держать окна закрытыми и умереть от удушья, либо открыть и быть искусанным насмерть. Насекомые тоже Божьи твари, только меньше нас; мы это понимаем, имея хоть чуточку здравого смысла. Открыл банку венских сосисок, жалких червячков в теплом противном солоноватом соусе. Мухи жужжат в открытых дверях, среди них одна злонамеренная оса с торчавшим из хвоста жалом. Я спустился к ручью, который в том месте оказался шире, питаемый небольшими источниками с высоты. Был там еще маленький водопад с глубоким водоемом, куда с красивым неумолчным рокотом лилась вода. Здесь было бы приятно поспать. Никаких ночных шумов, ни медведи, ни левиафаны не тычут лапой в окно автомобиля. Сполоснул кусок марли, которым протирал ветровое стекло, чтобы повязать голову для защиты от насекомых. Потом быстро сбросил одежду, нырнул в водоворот, поплыл под бурлившей водой. Открыл глаза в белой насыщенной кислородом ледяной воде и позволил течению пронести меня сотню футов. Окоченев, выплыву в океан. Впрочем, сначала в Верхнее озеро. Только застряну в корягах и буреломе, голова ударится о скользкий валун, свет погаснет. Сезонный рабочий погиб, возвращаясь в море. Останков никто не нашел. Никто ничего не видел, кроме одного сердитого зимородка. Вылез, пошел назад по течению к постели из сосновых иголок, пробиравшей холодом до костей. Секунду постоял голышом на бревенчатой гати, прикуривая сигарету на солнце. Еще часа
