Девоньки мои - Людмила Лаврова

Мария Семеновна Беликова, в простонародье и для своих – Большая Маша, ревела белугой, сидя на полу и вытирая лицо подолом нарядного цветастого сарафана. Подол был уже мокрым насквозь, но количество проливаемой истерзанной Машиной душой влаги лишь увеличивалось, и Мария нет-нет, да и отжимала край своими большими натруженными ладонями, а потом встряхивала ткань. Легкий хлопок, сопровождавший это действие, почему-то вызывал у Марии новый приступ печали, и она судорожно всхлипывала, а потом снова заливалась слезами, не обращая внимания на то, что происходит вокруг.

Вот и Алексея она попросту не заметила.

– Белочка, ты чего? – вспомнив вдруг школьное прозвище Маши, Алексей присел на корточки рядом со своей бывшей одноклассницей. – Что случилось? Обидел кто? Так ты только скажи! Я его…

– Нееет… – Маша взвыла так, что Алексей от неожиданности потерял равновесие и сел на пол.

То ли его лицо было настолько изумленным и испуганным, то ли Маша решила, что пора прекращать страдания, но водопад из слез, который грозил смыть все на своем пути еще мгновение назад, вдруг иссяк. Маша вытерла распухший нос, всхлипнула напоследок так, что дрогнули стекла в маленькой подсобке, и прогудела:

– Леш, а я красивая?

Вопрос Алексея врасплох не застал. Будучи хорошим сыном, мужем, зятем и отцом двух девиц подросткового возраста, он мгновенно и не задумываясь ответил:

– Да!

Хотя, надо отдать ему должное, душой он тут совершенно не покривил. Для него красота Маши складывалась вовсе не из внешних данных.

Алексей знал Марию столько, сколько себя помнил. Они размышляли о жизни на соседних горшках в детском саду. Дрались из-за конфет на детских новогодних утренниках, потому что думали будто в подарке, выданном другому, сладости вкуснее. Сидели за одной партой в школе, ни разу даже не задумавшись о том, чтобы сменить соседа. Единственные дети в своих семьях, они нашли друг в друге не выданную по каким-то причинам судьбой родственную душу. Алексей давно уже считал Машу почти сестрой и относился к ней соответственно.

В школе он защищал ее, несмотря на то, что рослая Мария всегда стояла первой в шеренге одноклассников на уроках физкультуры.

Но ведь обидеть девочку может каждый. Пусть эта девочка и выше любого обидчика на голову и может одним щелчком навести порядок в горячих головах тех, кто решил, что имеет право на то, чтобы задеть ее.

Удивительно, но Маша совершенно не умела постоять за себя. И это было странно. Стоило кому-то обидеть ее подруг, и она превращалась в богиню возмездия. И горе было тому, кто рискнул встать у нее на пути.

В тех же случаях, когда дело касалось ее самой, Маша становилась совершенной фиалкой. Она распускала губы, шмыгала крупным, больше подошедшим бы парню, носом и начинала реветь. Плакала она очень некрасиво, и зрелище это было не для слабонервных. Нос у Маши краснел, распухал и становился больше раза в два, а глаза превращались в узкие щелочки. Успокоить ее в этот момент не мог никто. Ни учителя, ни подружки. Только Алексей, зная, как его подруга реагирует на обиды, отважно кидался в бой, а потом, взяв Марию за руку, командовал:

– Пошли умываться!

Лешу Маша слушалась всегда беспрекословно. Несмотря на то, что была старше на полгода, а выше почти на две головы. Алексей был невеличкой. Пошел в мать. Ладно скроенный, он почему-то пошел в рост уже после шестнадцати, и долгое время их с Машей называли в школе «Малыш и Карлсон». Карлсоном была, конечно, Маша…

Впрочем, ни обидные прозвища, ни разница в росте, не мешали их дружбе. Именно к Маше шел Алексей, когда очередная стрела Амура пронзала его сердце и срочно требовалось излить кому-то нахлынувшие восторги. А она в свою очередь поверяла ему свои сердечные тайны, которых, впрочем, было совсем немного, ведь Мария, как она думала, была однолюбкой.

Единственным и неповторимым для нее был непутевый Пашка Васильев. Первый хулиган школы и гроза всех девчонок от детского сада и старше. Мать Павлика гордилась красотой своего сына так, как многие женщины не гордятся своей собственной.

– Мой мальчик просто ангел! Наградил же Господь! Видели вы когда-нибудь настолько красивого человека?

Внешность Павла и впрямь была необычной. Кто-то, глядя на мальчика в младенческом возрасте, сказал бы, что он просто копия рубенсовских ангелочков. Но с возрастом детская пухлость и прелесть ушла, а Павел стал похож на известного французского актера с той только разницей, что глаза у него были не голубые, как у Алена Делона, а темно-синие.

Маша впервые увидела Павла, когда ей исполнилось десять.

День рождения ее, по странной прихоти судьбы, приходился на первое сентября, и нарядная Маша принимала поздравления от одноклассников, стоя в школьном дворе перед линейкой, когда чья-то злая рука дернула ее за длинную косу, срывая тщательно завязанный мамой бант, а в спину ударило:

– Дылда!

Это было так неожиданно и так обидно, что Маша даже не сразу отреагировала на происходящее. Она по инерции досмеялась над какой-то шуткой, отпущенной подружкой, и только после этого обернулась.

Обернулась и пропала…

Видимо, выражение ее лица сказало Павлу обо всем, что творилось на душе у Маши. Он махнул перед ее носом сорванной ленточкой и нагло рассмеялся ей прямо в лицо:

– Что уставилась? Никогда такой красоты не видала?

Ответить Маша не успела. Алексей подлетел к обидчику, отпустил ему пару увесистых подзатыльников и отобрал Машину ленточку.

– Держи! Эй! Маш, ты чего?

Его вопрос остался без ответа. Маша во все глаза смотрела на Пашку, который побежал к матери жаловаться.

Алексею за подзатыльники Павлу, конечно, влетело от классной, но он особо не расстроился. Машкино спокойствие ему было дороже, а его-то она как раз потеряла. Павел это видел, все прекрасно понимал, а потому донимал Машу издевками, когда рядом не было Алексея. Знал, что Маша жаловаться не пойдет.

А она терпела.

Давала списывать сразу, по едва брошенному в ее сторону взгляду. Павел даже не успевал еще попросить, а Маша уже подсовывала ему тетрадь с домашним заданием и радовалась, что смогла помочь.

Молча стояла в углу на школьных вечерах, глядя, как ее кумир танцует с другими девочками, не обращая на нее никакого внимания.

Терпела насмешки, когда Павлику не на ком было сорвать свое плохое настроение.

Впрочем, нужно отдать ему должное, совсем уж вредным он не был. Со временем Маша, так или иначе маячившая рядом, стала для него настолько привычным предметом, что он даже перестал ее замечать. А если и замечал, то обижать ее желания у него