Бумеры, или Мы и девяностые - Кира Анатольевна Грозная
Зина прибавила скорость. Выезжая на кольцевую автодорогу, продолжала ожесточённо думать о незатихающей вражде, которую вели друг с другом два непримиримых поколения. Одно — всесильное и несгибаемое, и потому беспощадное к неудачникам, но уже теряющее силы, терпение, уставшее от многолетних войн. И другое — не нашедшее ни себя, ни смысла жизни; не знавшее ни настоящей нужды, ни полноценного комфорта; защищённое, как бронёй, отцовской тиранической любовью; малосильное и безвольное, но амбициозное и требующее признания…
«Как они от нас устали, наверное», — подумала Зина.
А мы? Устали тоже. Но куда мы без них?
Плачьте о нас, плачьте. Жалейте нас, ибо мы заслуживаем жалости.
Она летела на скорости сто восемьдесят километров в час, как птица, подрезанные крылья которой вдруг отросли и обрели силу.
Пошёл дождь. Видимость стала нечёткой.
Кто-то истошно сигналил; впереди на дороге маячили предостерегающие знаки «Полоса перекрыта, сбавьте скорость», но Зина ничего не видела и не слышала. Завизжали тормоза, сработали подушки безопасности, но они не могли смягчить удар: машину, въехавшую в ремонтную технику, переломило надвое. И когда зазвучали — испуганно, тревожно, назойливо — аккорды песни, записанной на Мишин телефонный номер, сама Зина была уже далеко… Где? Кто знает. Возможно, в Риме, предназначенном ей ещё до рождения, но проигранном или уступленном без борьбы какому-нибудь ушлому бумеру, эхо-бумеру… Кому-нибудь, кто способен лучше распорядиться таким достоянием — как он распорядился судьбами целого поколения, оказавшегося в кювете… Впрочем, никакой несправедливости в этом нет. Ведь, как записано в протоколе пухлого тома небесной канцелярии — а там всё записано, — акт передачи был совершён естественно и добровольно, с дарственной надписью: «Поколению победителей — от поколения проигравших».
Юность хмурая
Люся, Маша, Софа, Любаша, Ангелина
Вчера вечером было безветренно. Мы гуляли по парку, собирали красивые листья с рифлёными краями. Небо было ясным, и звёзды горели витринным блеском. А сегодня ветер бьёт в лицо, и под ногами хрустит первый ледок. Пора покупать зимние сапоги и пуховики, но где взять денег?
Нам семнадцать. Мы — подружки Люся, Маша, Софа, Любаша и Ангелина. Мы учимся в университете имени Герцена на дефектологическом факультете, где готовят педагогов для работы со слепыми, глухими и умственно отсталыми детьми. Может, поэтому мы — такие оптимистки?
Наш вуз не считается престижным хотя бы потому, что он — женский. «Ума нет — иди в пед, стыда нет — иди в мед. А остальные дуры — в институт культуры!» Впрочем, мы не обижаемся на дебильные частушки. Мы даже сами их сочиняем.
Внешне мы совершенно не похожи, разного плана и вкуса, и представляем для мужчин, как выразилась Маша, «заманчивое многообразие».
Люся — худая брюнетка с узкими бёдрами и маленькой грудью, самая высокая среди нас. Как принято говорить, тип манекенщицы. Люся же себя недооценивает. Ей кажется, что все вокруг видят в ней гадкого утёнка. У Люси была длинная коса, но она её отрезала, сделав причёску-каскад, как у Ракели — героини мексиканского сериала, который крутят по телевизору. Сериал показывают ближе к ночи, и Люсе редко удаётся досмотреть серию: родители выгоняют её из своей комнаты и вырубают ящик. Сами они смотрят и этот сериал, и ещё несколько. А что делать дома, не обсуждать же происходящее на заводе, где всё разваливается, рушится. Жалко тридцати лет, потраченных на оборонную промышленность страны. Жалко ушедшей молодости, здоровья и идеалов, жалко красавицы-дочери, которую не во что одеть. Родителям на заводе задерживают зарплату, они вечно хмуры, и Люся старается реже попадаться им на глаза. Плакат с портретом Ракели висит у Люси в комнате, приколотый кнопками к шифоньеру. Актрису, играющую Ракель, зовут Лусия. Так близкие друзья называют и Люсю.
Софа тоже брюнетка. Она невысокая и мягкая, с мечтательными сонными карими глазами. Софа постоянно дремлет на лекциях, но, когда надо, соображает удивительно быстро. Строгий серый, как у взрослой дамы, костюм обтягивает её полноватое тело. Мы смутно догадываемся, что у Софы дорогие вещи, но она ими не хвастается. У неё будто и нет интереса к одежде.
Ангелина — рослая, крепкая деваха с тяжёлой грудью. Черты её лица крупны, но красивы. Глаза неестественно синие, глубокие. Некоторые думают, что Ангелина носит специально окрашенные линзы, как одна чёрная супермодель из «Космополитена». Но Ангелине, в отличие от супермодели, не нужны синие линзы, ей вообще не требуется ухищрений. На неё и так пялятся все парни. Скромная Ангелина переживает, делает «морду кирпичом».
Ангелина и сестре своей внушала, что «надо быть скромнее». Раньше они всегда были вдвоём — близнецы Ангелина и Гликерия. Геля и Глюка. Сестра не слушала советов, наоборот, шутливо поддразнивала Ангелину, обзывала «монашенкой». А год назад вообще бросила институт и уехала во Францию с арабом. Отец, жёсткий и сухой, напоминающий дерево с обрубленными ветками, с тех пор не желает о ней слышать. Ангелина видится с сестрой тайно, когда та приезжает в Питер и передаёт подарки для мамы. Отцу Глюка ничего не передаёт. Она пытается всучить и Ангелине что-нибудь из нарядов или косметики. Та отказывается, потом берёт нехотя, чтобы передарить подругам, то есть нам. Мы, конечно, берём, благодарим и носим.
Любаша — жизнерадостная голубоглазая блондинка. У неё очаровательная улыбка с неровными зубками и кокетливые веснушки на носу. Любаша способна расшевелить самую скучную компанию. Она одевается исключительно в яркие тона, поэтому на факультете её прозвали «попугаем». Любаша не обижается. «Сами вы попугаи, дураки!» — говорит она беззлобно.
У Любаши есть преимущество перед нами: она дружит с мамой. И чем отвратительнее ведёт себя папа, тем ближе друг другу мать и дочь. Любаша надеется, что её избранник будет не таким, как отец! И мы верим: такая девушка, как она, красивая и нежная, обязательно дождётся своего принца.
У Маши русые волосы и стрижка каре. Орлиный нос и тонкие губы придают Машиному облику жёсткость. У неё красивая фигура, а лицо — не очень. Маша
