Бумеры, или Мы и девяностые - Кира Анатольевна Грозная

Ангелина поёт в церковном хоре. У неё красивый голос, низкий и хрипловатый, и поэтому она поёт партию тенора: не хватает певчих-мужчин. Голос Ангелины подрагивает, чувственно вибрирует. Регентша поглядывает на неё и качает головой: разве так поют псалмы? Ангелина виновато краснеет. Регентша — её идеал, старшая сестра. А служение Богу — её призвание. Ну разве Ангелина виновата, что в ней столько страсти? Она и так не красится, носит платки и невзрачный плащ. Хмуро смотрит под ноги, не улыбается. А парни всё равно клеятся, что с этим поделаешь.

Её смущает, что мужчин к ней притягивает «мирское», «порочное». А больше всего — что Николай, молодой бас, недавно вернувшийся из армии, смотрит на неё взглядом, заставляющим краснеть и бормотать под нос бессвязные сердитые фразы. Ей и хочется, чтобы Николай смотрел на неё, и в то же время стыдно и страшно, будто Бог тоже смотрит на неё и усмехается. И делает пометки себе в блокнот.

Софа ухаживает за лежачей бабушкой: кормит с ложечки, выносит судно, смазывает пролежни. Софин папа читает в университете культурологию, заседает в учёном совете, а мама работает главным бухгалтером в научно-исследовательском институте, прокручивает государственные деньги в малом предприятии. В последнее время родители бегают по инстанциям, оформляют документы — готовятся к отъезду на историческую родину. Родители мало бывают дома, поэтому Софа также готовит еду, проверяет уроки у братика Давидика, гуляет с бульдогом Васькой. Софе нет нужды работать, да и времени не хватает. Каждую неделю папа выдаёт ей деньги на ведение хозяйства, кое-что остаётся и на маленькие радости.

Софа любит свою семью, но очень устаёт. Поэтому на лекциях она спит.

Девушка пела в церковном хоре

Модный пуховик фиолетового цвета с зелёной изнанкой (хоть на лицевую сторону носи, хоть выворачивай — вот и две разные вещи) Люсе купили родители. На сапоги уже не хватило. А холодает быстро, позарез нужны деньги.

Зарплата нянечки не оденет и не обует. Люся пристаёт к Маше:

— Приведи меня в клуб, я тоже станцую.

У Маши — глаз-алмаз. Она видит: у Люси — пластика молодой лошадки, но отказать подруге не может. Она берёт Люсю с собой на пробное выступление.

Конечно, затея заканчивается плачевно. Люсю быстро выдворяют, а на следующий день подруги ссорятся.

— Тебе надо было сразу сказать: «Люська, ты не потянешь», — всхлипывая, ожесточённо говорит Люся. — И предупредить, что там у вас за уровень…

Маша пожимает плечами: какой такой уровень? Ни одной профессиональной танцовщицы, включая её. Пьяные братки, допускавшие скабрезности и грубые шутки, касающиеся в числе прочего неумелых Люсиных телодвижений. Маша попросту не подумала о последствиях. Сейчас ей стыдно и жалко Люсю. Но Маша — человек жёсткий, сострадать и ныть не умеет.

— Ой, брось реветь, а то потопнем. Люсь, хочешь, я тебя парикмахером устрою? — по инерции спрашивает Маша, пытаясь свести ссору на нет, а её последствия — к минимуму. — Свидетельство об окончании курсов моя тётка сделает, она сама их ведёт.

— Я не умею стричь, — сухо отвечает Люся.

— А что ты вообще умеешь? — фыркает Маша.

— Стихи сочинять могу, — огрызается Люся.

По счастью, к ним поспевают Любаша и Ангелина. Начинаются расспросы. Маша отвечает нехотя, шипит, как кошка. Люся только безутешно рыдает.

— Тише, девочки, тише, — примирительно говорит Любаша.

Она обнимает Люську, укачивает, как дитя, что-то шепчет подруге на ухо.

— А хочешь, я тебя к нам в хор приведу? — спрашивает Ангелина. — Голос у тебя хороший. Да, денег у нас платят поменьше, но зато кормят…

Люся поднимает заплаканное лицо от Любашиного плеча, внимательно слушает.

— Ты же музыкальную школу окончила? — продолжает Ангелина.

— Да-

Вот оно — счастье, о котором Люся и не мечтала. «Девушка пела в церковном хоре о всех усталых в чужом краю…» Это она, Люся, поёт вместе с хором псалом неземной красоты и силы. Басы и тенора, слившиеся в космический звукоряд, заполняют храм. Отдельные всплески сопрано уносятся стрижами под купол…

— Отлично. Завтра поедем вместе.

— Привет, девочки, — говорит подошедшая Софа, не переставая что-то жевать. — Ой, а почему мы плачем?…

Протяжный звук, похожий на надсадную сирену, возвещает о начале первой пары. Любаша торопливо мирит Машу и Люсю, по-детски сплетая их мизинчики: «Мирись, мирись, мирись и больше не дерись…», — и подруги спешат на лекцию.

И вот уже Люся поёт в хоре. У неё и голос выше, и манера исполнения академичней, чем у Ангелины. Поэтому стоит она в первых рядах, чуть сбоку. Отсюда, если слегка повернуть голову, видно «центровую» исполнительницу, Ангелину. А также стоящих за её спиной басов Николая, Виктора и Павла.

У Виктора кустистая борода и рябое лицо. Павел толст и мал ростом. Поэтому смотреть на них неинтересно. С Николаем же, как оказалось, можно переглядываться, стрелять в него глазами. Он смотрит на Люсю со значением. Она чуть заметно улыбается, опускает глаза. А когда поднимает их, то обнаруживает, что взгляд Николая скользит уже по спине Ангелины, по тому, что ниже спины, по крупноватым, но стройным ногам. Люся хмурится и снова отводит взгляд.

«Честнейшую херувим и славнейшую без сравнения серафим, без истления Бога Слова рождшую, сущую Богородицу, Тя велича-а-а-ем…» — поёт хор.

Люся поёт и смотрит прямо перед собой. Словно она уже забыла про Николая.

Однако позже игра в гляделки продолжается. Люся ловит себя на мысли, что глубоко посаженными глазами Николай немного напоминает ей Томаса…

Конечно, она не ожидала, что откроет для себя новый мир. Люся всего-то хотела заработать пусть небольшие, но деньги, к тому же занимаясь делом, о котором всегда мечтала. Однако храм и его обитатели: и регентша Инна (немолодая, лет двадцати пяти), и дородный красавец отец Пётр, и матушка Варвара в платочке, которая стряпает борщ и пироги, чтобы накормить хористов, и хромоногий дурачок Матюша, постоянно сидящий у входа в храм — все они словно переносят Люсю в совершенно иной мир, где нет ничего от реального мира, и её самой тоже нет…

За обедом (матушка подала наваристый борщ с пампушками) хористы разговаривают о своём, певческом. Люся тихо сидит в уголке, присматриваясь к окружающим. От неё не укрывается обожание, с каким Гелька глядит на регентшу Инну. И как Ангелина вспыхивает и немеет, когда взор Николая перебегает с Люси на неё. Люся усмехается про себя, в очередной раз выдерживает взгляд Николая прямо, слегка нахально. Ей всё ясно с этим хористом. И как только Ангелина