Делом займись - Ольга Усачева

Прошло пять лет. Пять лет, которые вместили в себя целую жизнь. В комнате-мастерской, где когда-то стоял лишь ткацкий станок, а стены были выбелены и пусты, теперь кипела жизнь. На стенах висели готовые работы: сложные браные половики с геометрическим орнаментом, вышитые гладью картины с лесными пейзажами, панно из лоскутного шитья, где каждый кусочек ткани помнил тепло рук Марии.

На большом столе лежали начатые проекты, мотки шерсти всех оттенков, от небесно голубого до цвета спелой земляники, коробки с бисером и пуговицами. А посреди этого цветущего сада творчества, под старым ткацким станком, который зимой гудел как улей, теперь играла Варюшка. Петровы серые глаза, мамины светлые волосы, заплетенные в две тонкие косички, и сосредоточенное выражение личика, пока она пыталась нанизать большие деревянные бусины на толстую нитку.

Мария, стоя у рамы, где натягивалась основа для нового ковра, с улыбкой наблюдала за дочкой. Сердце ее было спокойно и полно. Это чувство тихого, прочного счастья она уже не боялась потерять. Оно стало воздухом этого дома.

И в этот момент к их двору тихо подрулила большая блестящая «Волга». Из нее вышла элегантная женщина в годах, в очках и с большой сумкой через плечо.

– Здравствуйте! Меня зовут Светлана Викторовна. Я журналист из областного центра. Приехала к вам, Мария Ивановна, – улыбнулась гостья, оглядывая ухоженный двор с любопытством знатока.

Светлана Викторовна приехала не случайно. Слава о мастерице из дальнего таежного села уже вырвалась за его пределы. А началось всё два года назад, с первой выставки в сельском клубе.

Мария вспомнила тот день с теплой дрожью в груди. Это была ее личная победа. Не она сама решилась – ее уговорили женщины из дома культуры, увидевшие рушник для Любиной свадьбы и работы Ленки, ее ученицы, которая уже сама стала искусной вышивальщицей. «Мария, да у тебя же целый музей! Покажи свои работы людям!»

И Мария, преодолевая дикий страх, согласилась. Петр для этой выставки смастерил переносные стенды и полки. Они вдвоем перетащили в клуб самые лучшие работы: не только рукоделия Марии, но и старые, бережно сохраненные вещи матери Петра, и даже несколько первых, еще неуверенных, но таких трогательных работ Ленки. Они развесили ковры, разложили вышивки, установили малый ткацкий станочек для показа.

Открытие было приурочено к Масленице. Мария стояла в углу клуба, готовая провалиться сквозь землю, ожидая насмешек или равнодушия. Но люди приходили, замирали, разглядывали. Старухи качали головами: «Вот это узор! Такой уже и не помнят!» Молодые девчонки ахали над изящной мережкой и тонкой вышивкой. Мужики, к ее удивлению, с уважением трогали плотные, добротные коврики: «Это ж какая работа! Дом будет теплым с таким ковром».

А потом подошла учительница сельской школы, умная, начитанная женщина.

– Мария Ивановна, – сказала она серьезно. – Вы уж меня простите, но смолчать не могу. Это же не просто рукоделие. Это – искусство! Народное. Наше, корневое. Вы – его хранительница. И талант у вас от Бога.

Эти слова стали для Марии вторым рождением. Она и слов-то таких о себе не слышала никогда. Талант. Хранительница. Не «безделица», не «ерунда». А нечто важное, ценное, данное свыше. Петр, стоявший сзади, молча положил ей руку на плечо – тяжелую, теплую, одобряющую. И сказал весомо.

– Делом занята жена моя. Настоящим делом.

Выставка простояла в клубе две недели. А спустя пару дней к ней подошел сам председатель колхоза, тот самый, что когда-то предлагал ей койку в бараке.

– Слышал про твои успехи, Мария, – сказал он, смущенно откашливаясь. – Народу понравилось. Такой вот вопрос: а не хочешь ли ты вести кружок рукоделия при клубе? Должность «кружковод». Будешь детей да баб желающих учить. А учетчицу мы на твое место найдем. Таких мастериц, как ты, еще поискать, нечего тебе в конторе сидеть. Твоё дело важней.

Мария была ошеломлена. Оставить свою четкую, спокойную бухгалтерию? Но Петр, когда она рассказала ему вечером, только кивнул: «Дело хорошее. Будешь свое умение передавать». И она согласилась.

Так у нее появилась официальная мастерская – не дома, а в клубе, по три раза в неделю. Сначала приходили лишь несколько девочек-подростков, робко и с любопытством. Потом подтянулись и взрослые женщины, у которых «руки чесались», но не хватало знаний.

Мария не просто показывала, как держать крючок или иглу. Она, словно археолог, стала изучать старинные узоры. В библиотеке нашла потрепанные книги по этнографии, выписывала журнал «Работница», где иногда печатали орнаменты. Она достала из сундуков старые работы матери Петра. И часто перелистывала старую тетрадь с узорами своей бабушки, пытаясь разгадать тайный язык каждой линии, каждого крестика. Ей хотелось не просто делать красивое рукоделие, а возрождать традицию, которую почти забыли.

Кружок стал островком тишины и творчества в шумной деревенской жизни. Под ее руководством девочки вышивали свои первые платочки, женщины ткали пояса по старинным схемам. Мария видела, как в их глазах зажигается огонек сосредоточенной радости, что горел когда-то в ней самой, но был задавлен. И это наполняло ее глубоким удовлетворением. Она не просто творила сама – она дарила этот дар другим, отдавала частичку того тепла и уверенности, что обрела сама.

Еще одним чудом этих лет стала переписка с родителями. После свадьбы, обретя, наконец, почву под ногами и внутренний покой, Мария взяла в руки карандаш и на листе в клетку вывела первые за много лет строки: «Здравствуйте, дорогие мама и папа…» Она писала просто: о своем доме, о хозяйстве, о дочке, о Петре. Она немного боялась, что ответа не придет, что письмо будет не важно родным.

Ответ пришел через две недели. Отец писал корявым, но старательным почерком: «Дочка, рады твоему письму. Главное, чтобы хорошо тебе было. Мужик твой, знаем, работящий, хозяйство крепкое. Это главное». Мать в конце добавила: «Милая, ты наша. Будь счастлива. И в гости приезжайте, хочется на Вареньку посмотреть».

В этих простых строчках не было ни упрека, ни холодности. Была любовь. Та, безусловная, которую она в суете и долге старшей дочери как-то перестала замечать. Они любили ее не за помощь по хозяйству, не за присмотр за младшими, а просто потому, что она – их дочка. Эта открывшаяся истина растаяла в душе последний лед.

Переписка стала регулярной. Родители писали обо всем, о мелочах и важном. О том, как вышла замуж младшая сестренка Вера, о новых яблонях в саду. Мария писала о своем огороде, об успехах Вареньки, о кружке. И с каждым письмом связь, когда-то оборванная расстоянием и ее внутренним одиночеством, крепла, становясь новой, взрослой и теплой. Она чувствовала себя частью большой семьи, и это давало ей еще одну опору в жизни.

****

Все это случилось за последние пять лет. И вот теперь – Светлана Викторовна из самого областного центра.

Женщина, войдя в мастерскую, на несколько минут просто молчала, переходя от одной работы к другой, касаясь ткани кончиками пальцев, щурясь, чтобы разглядеть тонкость стежка.

– Боже мой, – выдохнула она, наконец. – Это же чистая пластика. Цвет, ритм, чувство материала… Мария Ивановна, это гениально просто. Народное искусство высочайшего класса.

Светлана Викторовна рассказала о большой выставке в центре народных промыслов, куда собирают лучших мастеров со всей области. О возможности не просто показать работы, но и провести мастер-класс. О том, что такие вещи нужно сохранять и показывать миру.

– Ваше творчество – это не про прошлое, – горячо говорила Светлана Викторовна. – Оно про вечное. Про красоту, которая рождается в тишине и любви к своему дому. Вы согласны поучаствовать в выставке?

Мария слушала, и в душе у нее бушевал ураган чувств. Страх – выйти из привычного, тихого круга. Гордость – за то, что ее труд ценят так высоко. И главное – глубокое понимание. Она думала о тех долгих годах, когда ее душу, ее потребность творить красоту, давили и называли ерундой. Она вспомнила свое ощущение «некудышности», пустоты и упадка сил. И теперь