Безмолвие тишины - Анна Александровна Козырева

— Сядзіш?[1] — пристально глянув в лицо сощуренными глазами, спросила.

— Сижу, — Николай смущённо откликнулся.

— А вашы ўсе пайшлі, ты чаго ж не з імі?[2]

Не скрывая старческой печали и недоумения, глаза всё суживает и суживает.

— Догоню, — стеснительно, робко оправдался. — Скоро догоню.

— Так-так, дагоніш, — а сама, ссутулившись, скривилась рассеянной неразгаданной улыбкой на лице с неизгладимой, не проходящей печалью. — I ты знікнеш. Усе знікаюць, а мы вось застаемся. Застаемся адны… — свесила долу голову. Выдохнула: — A бацька-маці ёсць?[3]

— Есть, — растерянно прошептал солдат.

— Добра, калі і мамка, і тата. Мабыць, яшчэ хто ёсць?[4]

— Сёстры Нина и Тося, Таисия и братишка Вениамин.

— Ці маленькія?![5]

— Маленькие.

— А мне Божачка дачушак так i не дараваў, - угольные глаза старухи горестно подёрнулись влагой. — Усе сынкі… Рослыя такія, моцныя, як дубы маладыя. Дзесьці ваююць, любыя, альбо таксама ходам уцякаюць… — говорит медленно, размеренно, в голосе — тоска, и вбивает слова, точно гвоздочки, одно за другим. — А ты, пагляджу, зусім худы нейкі. Быццам дзіця горкае. Мабыць, захварэў? А гэта адкуль? Няўжо паранены? — и она больно ткнула прямым заскорузлым пальцем в покраснелый рубец под рубашкой. Поднял на неё недоумевающие глаза, а она, сверля проницательным взглядом, вновь приступила к расспросам: — Памыўся?[6]

И лишь когда солдат, моргнув белёсыми, еле обозначенными ресницами, согласно кивнул, старуха объяснилась:

— Бачыла, калі на рэчцы мыўся, — и, упрятав печаль в глубине дольних морщин на старческом лице, тихо простонала: — На тым месцы ў роднай рацэ i мае сыночкі пабарахталіся на развітанне, абмылісь перад далёкай дарогай…[7]

— Так чуть-чуть осколком задело в первый день ещё, — стеснительно сгорбившись, негромко произнёс наконец солдатик.

Женщина промолчала, провожая долгим взглядом пёструю пичужку, вспорхнувшую с дерева, где только что бегала по стволу: вверх-вниз, вверх-вниз. И Николай, удивляясь той сноровке, тоже следил за маленькой птичкой.

— Усё хоча жыць — і чалавек, i птаха малая, — вздохнула глубоко неожиданная собеседница. Она, покопошившись в кармане, достала хлебную корку и, переломив, большой кус подала Николаю: — Еш! Ранішнік. Калі яшчэ свежага хлеба паспрабуеш?… — И солдат, улыбнувшись кротко, обрадованно принял хлеб, а старуха посмотрела ему прямо в лицо: — Напэўна, Мар'ю чакаеш? Маша прыгожая, — вздохнула. — Самы гуллівы час для маладых, а вам вайна выпала. Як на тое ліха… Бяда… — снова глубокоглубоко вздохнула — выдохнула. — Але ж дзяўчынам цяпер не шчасціць, бо жонкамі пабыць i не выпадае, удовіна хустка i ix чакае… Вось яна, — махнула рукой за спину, — за дрэвам хаваецца. Ідзі, дзеўчына, ідзі, любая…[8] — и женщина, вольно ли, невольно ли напугавшая смутной догадкой, ушла.

Из укрытия Маша, осмотрительно оглядываясь, появилась не сразу. Коля поднялся с брёвнышка и направился в сторону, где давно успел и сам боковым зрением заметить лёгкое колыхание светлого платьица девушки. И лишь тогда вышла она навстречу.

С Машей он познакомился тем же днём, когда батарея появилась в селе. Впервые увидел её Николай у колодца, куда пришёл за водой для Анны Фёдоровны, с которой успел познакомиться. Следом — Маша, правда, имени её он ещё не знал. Зачерпнул из колодца, наполнил её ведро. Потом второе. А юница смутилась и попыталась быстрей уйти восвояси, но неловко обо что-то запнулась и, покачнувшись резко, дёрнула коромыслом, — полные вёдра соскочили наземь. Солдатик бросился помогать, а когда снова наполнил её вёдра, то сам же и отнёс до дома окончательно смутившейся девушки.

Николай всегда отличался своей неразговорчивостью, а тут вдруг разговорился. Девушка молчит, а он сам себе удивляется: всё без умолку говорит да говорит — не остановишь!

А вечером, когда старшина привёл их взвод на постой к знакомому дому, то узнал имя понравившейся ему девушки и тут же онемел. Зато осмелела Маша, и когда стали они по вечерам уходить за околицу, то без умолку уже говорила она, а Коля упорно молчал.

Сейчас он готовил себя к тому, что непременно скажет всё то, что надумалось за эти дни, а точнее, за эти последние часы. Часы ожидания сегодняшнего вечера.

Не сказав друг другу ни слова, они дружным медленным шагом направились к околице. Первым, не тая недовольства, заговорил Николай:

— Ходят тут всякие.

Маша поняла его:

— Цётка Сцешка па травы хадзіла. Яна бежанку, што ўчора разрадзілася, выходжвае[9].

И солдат понял, о чём она. Они как раз остановились под той сосной, у которой вчера лежала измождённая женщина, вспомнились и круглые глазки её перепуганного сынишки.

— Маці папярэдзіла, што мы заўтра пойдзем з самага ранку. Ужо сабраліся, — негромко произнесла девушка, глядя на дорогу, хорошо просматриваемую с пригорка. А люди, перетирая пыль в прах, шли скорбным потоком и шли. Вздохнула тяжело: — Бабуля сказала, што нікуды не пойдзе, тут застанецца. Я з ёй хачу. Страшна неяк, страшэнна ісці… Ды яшчэ куды? — резко вскинувшись головкой с плотными косицами, посмотрела в лицо солдату и шепотком спросила: — А ты чаму застаўся? Вашы ўсе пайшлi…[10]

— И я уйду, лейтенанта дождусь, — Коля осторожно погладил Машину ладонь. — Лучше уйти, — хотел сказать ещё что-то, да не решился, умолк.

Молчала и девушка.

Становилось темнее. Забирая в плен село, затаившееся в напряжённом ожидании, густели сумерки. Проклюнулись в плотно посиневшем небе первые звёзды. Замигали-замерцали.

И вдруг звёзды иные, зловеще пугающие, кучно поднялись над слабо угадываемым горизонтом и с нарастающим гулом двинулись к ним.

В испуге прижалась девушка к солдату, бережно обнявшему знобко дрожащее тельце и ласково поглаживающему головку с косицами. Так, впервые обнявшись, простояли в молчании они под сосной, пока чёрная армада не промчалась тяжёлой тучей мимо.

— Дадому трэба, пара…[11] — тихо выдавила Маша.

Николай, так и не решившись ничего сказать из того, что было надумано, проводил девушку. Весь путь до дома настороженно промолчала и Маша. И, уже направившись к калитке, несмело спросила:

— У цябе фотка ёсць? — он отрицательно мотнул головой в ответ. — Аў мяне ёсць. Мы перад вайной у Крычаў ездзiлi, там i сфоткалiсь, — запнулась. Спросила бегло: — Хочаш падарую?[12]

Коля живо отозвался:

— Хочу.

Стемнело. Укрыв село, обвалилась короткая ночь.

Николай медленно расстегнул нагрудный карман гимнастёрки и очень осторожно извлёк крестик. Подержал в распахнутой ладони и затем перекинул через голову на шею. Бережно упрятал на груди под гимнастёркой.