Безмолвие тишины - Анна Александровна Козырева

После лечения солдат отправился на фронт, стремительно сдвигавшийся от западных границ всё дальше и дальше вглубь страны.

Свою часть Николай нашёл в селе Сокольничи, расположенном километрах в пяти от городка Кричев в Белоруссии. Здесь артиллерийская батарея, в которой он служил, простояла две недели.

С появлением военных село ободрительно оживилось. Пробудилась какая-никакая, а всё же надежда, что обрели защиту, потому как тревожное ожидание многих придавило неодолимым страхом перед пугающим будущим.

Своим присутствием солдаты вроде и обнадёжили, вернули слабую надежду, что беда, волной-цунами напирающая от западных пределов, до них не докатится.

Объявились и помощники, поспешившие искренне облегчить участь всем, кто остался без мужа-отца-сына-кормильца.

После недавней мобилизации мужского населения остались на селе в большинстве немощные старики да дети мал мала меньше, а все труды-заботы по дому-хозяйству, вся ответственность за детей-стариков непомерным грузом легла на женские плечи. И как же было не обрадоваться той скорой помощи?!

Безотказным помощником был и Николай, быстро ставший для местных жителей своим. Работа, привычная для него с детства, не просто отвлекала от тревожных ожиданий, а словно возвращала в родной дом.

— Тётя Аня, у меня время есть. Помочь, может, чем? — признательно не раз обращался он к доброй женщине, которая, открыто вздыхая о том, как же солдатик мал и худ, не раз и не два досыта поила его молоком.

И работа для него всегда находилась, причём не только в этом гостеприимном доме. Воду ли из колодца принести, картошку ли на поле окучить, выйти ли на косовицу с острой литовкой в руке, другую ли какую работу сделать — за всё, о чём попросят, брался старший сержант, а если и не попросят, сам увидит у кого, в чём есть нужда.

Худенький невысокий солдатик хорошо запомнится селянам. Пройдут годы, и, припоминая его, многие отметят, что хотя и был невелик росточком, худенький — «совсем почти ребёнок», но был тот вежливый юноша хватким до работы и сноровистым.

С благодарностью будут вспоминать и блиндаж, выкопанный Николаем собственноручно и его охотой. Построил надёжное укрытие, чтобы было где, в случае чего, спрятаться, — и люди будут во время развернувшихся местных боёв там кучно спасаться.

Только недолго теплилась в народе слабая надежда на благополучный исход пугающих близкой неопределённостью событий. Тревожнее и тревожнее становилось час от часу.

И днём и ночью с устрашающим рыком-рокотом, прошивая небесную твердь, одна за другой проносились тяжёлые стаи стальных птиц-ястребов с опасным грузом в подбрюшье.

«И слава Богу, что мимо… Слава Богу, что уносят тот смертельный груз вражьи стаи в сторону далёкую, как бы и неведомую…» — спешил кто-то мысленно ли, шёпотом ли суеверно бросить вслед грозовой туче и украдкой осенить себя пугливым крестом.

А вокруг всё так же колосились, вздрагивая накатными волнами от вей-ветерка, хлеба на полях в белёсой позолоте; вызревали на заливных лугах-косовицах до сочной тяги высокие душистые травы; на огородах кустилась, обещая по осени богатый урожай и облетая мелким осыпающимся цветом в бело-фиолет, бульба. Только ничто уже не приносило ни радости, ни надежды крестьянину-землепашцу.

Да и какая радость, какие надежды и успокоение встревоженному сердцу, когда по Старо-Варшавской дороге, прорезавшейся по подолью села, день-ночь бесконечной вереницей потянулись на восток беженцы.

Убегали перепуганные люди от войны, а война, след в след нагоняя, всё подстёгивала и подстёгивала безжалостно по огрубелым пяткам.

С некоторым нечаянным изумлением до оторопи встречены были первые беженцы, молчаливой толпой взбивавшие клубами серую пыль на дороге. И появилось скоро в повседневном обиходе новое слово, настораживающее не столько глубинной сутью понятийного смысла, сколько пугающее осознанием своей неминуемости и для них самих.

И никто из тех, кто всё спешил и спешил вперёд под участливые зазывания местных доброхотов передохнуть, не откликался задержаться и на чуть-чуть. И всё шли-спешили вперёд и вперёд. Если только хватало сил на следующий шаг.

Длинным душным днём, когда тягостной вереницей тянулись и тянулись люди на восток, оказался солдат невольным свидетелем немыслимо неурочной по своей сути сцены.

Молодая женщина, хотя за слоем пыли исхудавшее и измождённое лицо возраста не отражало, сошла с пути и с трудом поднялась на придорожный пригорок, где, обмякнув грузным телом, тяжело обвалилась на землю. Упав на спину, упёрлась поседелой головой в ствол высокой сосны, звонкой вершинкой устремившейся в поднебесье.

Плотно прикрыла женщина впалые глаза. Поджала маленькие суровые губы. И тихо-тихо застонала-заскулила, а рядышком притулился мальчишечка лет трёх-четырёх. Просто лёг и испуганно прижался белобрысой головкой к вздрагивающему от подпирающей потугой боли животу.

— Мама, мамочка… — шептал ребёнок, тараща круглые боязливые глаза, в которых вздрагивала небесная синь, а в не потревоженном пока рыкающими стервятниками с чёрными крестами на широких крыльях небе в самом зените золотым червонцем блестело красно солнышко.

Поймал растерянным взглядом ребёнок солдата, ждёт скорого ответа, а что тот может сказать, когда от горя у него самого всё в душе спеклось?

Только-только успели в несколько рук подхватить роженицу и отнести в ближайший дом, как крик новорождённого огласил округу.

А люди всё бредут и бредут по пыльной дороге, на которой во множестве появились и военные. На транспорте, верхом на конях, но больше пешим строем, рыхлыми колоннами.

Отступает армия-защитница, и, высвобождая ей путь, отходят беженцы в стороны. Выстраиваются скорбной шеренгой вдоль трассы. Тяжело смотреть друг на друга и тем, кто мимо идёт, и тем, кто, пересиливая страх, с недоумением в скорбных глазах провожает их.

Истекли и их дни. Зашевелились военные в Сокольничах. Массово тронулись с места. Частью — пешим строем. Частью — устроившись на пушечном лафете. И ржали недовольные кони, с яростью тянувшие вместо привычных телег-саней колёсные пушки-огнестрелы.

Затаилось опустевшее село, тревожно ощетинившееся чёрными отростками печных труб на крышах. Засинели, загустели сумерки в ожидании короткой июльской ночи.

Николай, чутко прислушиваясь к малейшим звукам-шорохам, сидел в одиночестве. Он только вернулся от реки с завораживающим и многообещающим названием Добрость, однако топкие илистые берега, как оказалось, добрыми не были, и он с трудом нашёл проход к песчаному берегу. Зато по-доброму ласковой, прогретой за день солнышком была вода.

Так хотелось нырнуть в ту воду. И, взмахивая руками, вольными саженками устремиться по тихой стремнине.

Быстро-быстро натёрся солдат тёмно-коричневым обмылком и только лишь тогда, спеша смыть грязную пену, окунулся раз-другой в реке. После моментального купания Николай натянул на вымытое тело чистое исподнее бельё. Сверху накинул успевшую выгореть на солнце гимнастёрку, чуть великоватую, словно с чужого плеча.

И теперь тихо сидел на брёвнышке. Напряжённо