Зал ожидания: две с половиной повести в карантине - Леонид Васильевич Никитинский
– Артем, тебе в туалет не надо? – спросила Лаптева.
– Нет еще, – чуть подумав, сказал мальчик.
– Ну играйте тогда, что вы остановились-то?
Девочка подняла скрипку.
– А что играть? – спросил мальчик.
Антон подошел к роялю, высадил мальчика и заиграл «Мурку» – здорово, с задором.
– Антон, прекрати! – сказала Затеева. – Поди сюда.
Тот послушно встал из-за рояля, подошел к матери. На участке наступило перемирие, пришел какой-то дед, подал паспорт, получил бюллетени, пометил и сунул в урну.
– Ты почему стоял как пень, когда они ее чуть не поймали? – спросила Затеева сына. Тот молчал. – Надеешься, Носов твой пройдет? Не пройдет. Да я костьми лягу, сама сто бюллетеней против него подложу. Что за низкую явку мать твою уволят – это тебе все равно? Мне тоже, представь, у меня зарплата двадцать тысяч. А вот что школу закроют, это мне не все равно, я за нее тут всех перегрызу, за школу твою, понял?
– Да если бы Носов прошел, школе бы только лучше…
– Знаю я, какая у вас музыка. Носов… Фюрер сопливый, до от ре так не и научился отличать. Давай-ка нейтрализуй мне как-нибудь эту ненормальную!
– Как? Связать ее, что ли?
– Как хочешь, дело твое.
Дмитрий Петрович, Захарченко и Юнатов вышли тем временем на воздух, отошли к клумбе. Юнатов хлопал себя по карманам, и капитан протянул ему зажигалку.
– Она славная девчонка была в школе, – сказал Дмитрий Петрович. – Училась лучше всех в классе. Мы в одном доме тогда жили, я ее маму хорошо знал, она в прокуратуре работала. Умерла от рака года два тому назад. А с Настей что-то сделалось, я не знаю…
– Мужика ей не хватает, – сказал Захарченко. – Могла бы найти, даром что некрасивая, вот если бы только не такая вреднючая была.
– Знаете, как я с ней познакомился? – спросил Юнатов. – Она пару лет назад принесла заметку в газету, про выборы. Ничего нового, сколько об одном и том же можно писать. Но я заметку пробежал, все толково, а внизу подпись: «Анастасия Блямба». Я говорю: «Это что, фамилия?» А она: «Я вообще-то Блюмкина, это псевдоним». Первый раз она пришла в газету, представьте… Ну «Блямбу» я, конечно, убрал, а заметку мы напечатали. Я еще за это потом огреб.
– Ее еще в школе так дразнили, – сказал судья, который один здесь не курил. – Но ей это даже нравилось, и так прилипло.
– Да я же не против, чтобы всё по правилам, – сказал Захарченко. – Только за, иначе как мне работать? Но правила и неписаные бывают. Так, ваша честь?
– Как судья не могу поддержать, как человек – да, понимаю. Знаю других таких людей, как Настя, хотя и не так уж много, но тут один стоит десятков. У нас в суде теперь личного приема, слава богу, нет, а раньше один такой весь суд парализовал…
– Это у нее про честность, – объяснил Юнатов. – Честным-то трудновато, конечно, быть. «Honesty is such a lovely word»… То есть lonely…
Дым от двух сигарет плавал в солнечных лучах. Между этими тремя разногласий тут, похоже, принципиальных не было.
Глава 5
К школе, чадя, подъехал пикап с надписью «Буфет». С пассажирского сиденья слезла увесистая тетка и весело помахала всем троим рукой.
– Идрисов не у вас? – спросила она. – Машина опять сломалась чертова, опоздали, я боюсь, глава меня уроет.
– Антонина, ты куда, мать твою, заехала? – спросил капитан, отгоняя рукой сизый чад от двигателя. – Ты не видела, там кирпич?
– А кто заехал? – Буфетчица сделала удивленное лицо. – Ты глянь, начальник, кто за рулем. Хурали! Он не понимает, он таджик.
– Да по фигу мне, он кто. У нас выборы, праздник демократии, а вы на развалюхе грязной. Откуда я знаю, может, там бомба?.. Да заглуши ты свою керосинку-то! – добавил он для Хурали.
– Не могу, начальник. Заглохнет опять – не уеду.
– Что ты сидишь, террорист сирийский? – скомандовала ему Антонина. – Разгружай и отъезжай, куда тебе велят! Но ты мне тут еще понадобишься.
Хурали с готовностью выскочил, стал доставать из кузова лотки с пирожками, банки с соком, коробки и ставить все это рядом на землю.
– Отгоняй на хрен, а то сейчас оштрафую!
Таджик испуганно бросился в машину, и пикап уехал, выпустив облако сиреневого дыма.
– Эй ты, игил[4], как тебя!.. Назад сейчас беги… – крикнула ему вслед буфетчица и повернулась к троим: – Кушать надо работникам демократии, ну и выпить опять же после подсчета, как положено. Отпразднуем победу, дай ему Бог здоровья, главы рассейской нашей управы Рамиля! Вахитовича! Идрисова!!!
Захарченко вяло похлопал в ладоши.
– Он же Хоттабыч, – доверительно пояснила Антонина незнакомцам, – но в глаза ему так лучше не надо. Ну, раз Хурали прогнали, сами и тащите теперь в предбанник. Я ж баба.
Захарченко взял лоток с пирожками, понес. Подчинившись командирскому взгляду буфетчицы, взялись за коробки судья и Юнатов. Буфет Антонина решила организовать у входа, в пустующем сейчас гардеробе, на фоне вешалок с забытыми на крючках, как видно еще весной, мешками со сменкой – впрочем, их надежно охраняла от воров сварная, хотя и не достающая до потолка, покрашенная синей краской решетка.
«Раньше была деревянная, – отметил про себя судья. – Там еще маты лежали, и на них… Вот же преступность как увеличилась, что сварную пришлось устанавливать…»
– Так, стол, стулья тащи сюда, открывай… – распоряжалась Антонина. – А ты, мил человек, я тебя что-то раньше не видела, ты кто? Ты у меня пирожки-то не потыришь?
– Тихо-тихо, Антонина! – сказал Захарченко. – Это судья, его надо звать «ваша честь». А вот этот, второй, журналист из области.
– Чур меня! – сказала буфетчица. – А я чё, мне это на фиг не надо. У людей воскресенье, а я снова паши. Не бывает у них демократии без буфета. А я что наторгую тут, меня ведь еще и скидку обязали? И всем в оконцовке еще на халяву налей.
– Да уж, тут не наворуешь, – неосторожно заметил капитан.
– Это я-то ворую? – Антонина этого как будто только и ждала. – Я что, самая нечестная тут из вас? Ты иди вон, за ними лучше посмотри. Кто ворует… Страну разворовали всю! Ты как хочешь, а я за Носова проголосовала. Так и запиши в своем донесении: Агеева Антонина – экстремистка в Тудоеве! Только Носов не выиграет, а знаешь почему?.. А потому, что вы мой голос своруете! Вы! Все!
– Ладно-ладно, Антонина, ты чего, при людях-то…
Вернулся Хурали, тащил откуда-то пластиковые столы и стулья. За разговором Антонина ловко стелила клеенки, раскладывала пирожки и коржики, наливала в графины сок,
