Зал ожидания: две с половиной повести в карантине - Леонид Васильевич Никитинский

– Ну! – сказала Лаптева. – Верю. При социализме-то оно так и было…

– Прям уж строил, – сказала директриса. – Наоборот, они корпус старый разваливали. Не старый. Построили, дурачье, а оказалось, что там зимой, как на улице…

– Вот те на! – вступил Антон и посмотрел на Юнатова. – Так он, выходит, немножко с нашего стекольного?

– Помолчи-ка, а? – цыкнула на него мать. – Ты тут пока еще не все понимаешь…

– Как будут звать-то, решили? – спросила Шитова, кивнув головой на Дашин живот.

– Пока это обсуждается, месяц еще впереди.

– По-русски хоть или как? – опять вступил Антон. – Вот ты – русская девушка и вяжешь по-русски, а ведь вы сюда приехали на американские деньги…

– Даша, не комментируем! – сказала Настя, не отрываясь от айпада.

– Блямба, дай послушать, – сказал Юнатов. – Интересно же.

– А что это вы ее называете Блямбой? – спросил Антон. – Это кличка агентурная?

– Это в школе кто-то придумал, – сказала Даша. – Настя, не помнишь кто?

– Не помню, – сказала Настя и явно соврала.

А еще про честность что-то!..

– Блямба и есть. Это что такое по-русски – шишка? На ровном месте, ага. Инородное тело. Опухоль, во, – сказал Антон и опять повернулся к Юнатову: – Подтверди, вы же там литературоведы, мать вашу… Вот ты, журналист, ты же тоже не на свои приехал? Но ты, я знаю на чьи, а эти двое на какие? Значит, на американские.

– Верно, и отец у нее американец, – сказала Даша. – Профессор в университете штата Массачусетс.

– У кого? – испуганно спросила Шитова.

Даша спицей показала на свой живот.

– Ах! – выдохнули Лаптева и Шитова в один голос.

– Вот, я же говорил! – сказал Антон. – Где же ты его подцепила?

– В Массачусетсе, натурально. Он у меня семинар вел.

– От так! Профессор со студенткой – опа! Америка, ха, почему нет? Деньги решают все, глобализация.

– Антон, оставь ее в покое, – сказала Елена Викторовна.

– В покое, да? – продолжал ерепениться Антон. – А они нас? Понаехали, профессорские подпевалы! И чему же ты там учишься, в Массачу… ну как его?

– Допустим, современной философии, – сказала Даша, мерно звеня спицами. – Например, Жан Бодрийяр, порядок симулякров. Первый порядок, это когда знак раскрывает смысл. Второй – это когда знак скрывает смысл. Улавливаешь? Третий прядок – когда симулякр скрывает, что за ним вообще нет никакого смысла. А есть еще четвертый порядок…

– И это как раз то, что у нас здесь, – подытожила Настя.

Ну что тут можно было возразить? Только звякали спицы, да Настя: тык-тык…

Заглянул Захарченко:

– Елена Викторовна, сейчас позвонили, глава объезжает.

Затеева, как бы очнувшись ото сна, бросилась к окну, крикнула:

– Ковалева! Маша!.. Артем!.. Черт, куда их унесло? – повернулась к Захарченко: – А ну, найди мне детей, быстро!

– Да они к речке пошли, куда ж еще, – предположила Лаптева. – Лишь бы в воду не полезли. Увижу, что голова мокрая, убью на фиг.

– Минуту, капитан! – крикнул, догоняя его, Юнатов. – Прикурить дайте, а то я свою зажигалку так и не нашел – в сумку сунул, наверное…

Юнатов вышел на крыльцо, закурил, отдал Захарченко зажигалку, и тот ушел за школу. Судья сидел в своем джипе сзади, где удобней расположиться с бумагами, – дверца была открыта – и листал пачку ксерокопий: прочел один лист и отложил рядом на сиденье.

– Знаете, чем журналистика отличается от литературы? – спросил Юнатов. Судья делал вид, что не слышит, читает. – В литературе все придумано, а в журналистике все правда. А в том, что вы читаете, правда и выдумка, я предполагаю, фифти-фифти.

Дмитрий Петрович поднял голову:

– Это случайно не по стекольному заводу?

– С какой стати мне это с вами обсуждать?

Выбежала Настя, кричала в телефон:

– Да, вбросы!.. Кое-что смогли, но они меня побаиваются, а у вас?.. Что?.. Кошмар!.. Сейчас выносную повезут, а я не могу даже с участка выскочить, пришлите нам кого-нибудь… Нет?.. Тогда придется Дашу отправить, но она неопытная…

– Неопытная на восьмом месяце, вы что, спятили?.. – Судья вылез из машины и силой отобрал у Насти телефон, нажал отбой – все это начинало его тоже бесить. – Хватит этих ваших казаков-разбойников. И ничего вы тут не добьетесь! Вы дети!..

– Все зло даже не от избиркомов, а от таких, как вы, кто все время повторяет, что ничего изменить нельзя, – сказала Настя холодно и отчетливо, забирая у него телефон.

Из-за школы вышел Захарченко, вел детей, держа их за руки, и видно было, что это ему нравилось, он просто сиял. Дети раскланялись с судьей и ушли внутрь школы.

– Вот и ты такой же была, когда первый раз пришла к нам в дом, – сказал судья Насте, проводив их глазами. – И я тебя тоже водил за ручку. А теперь ты себе позволяешь…

– Это был другой дом! И вы были другим, не тем, что вы сейчас!

– Ты!.. – завелся Дмитрий Петрович. – Ты даже с матерью своей не могла ужиться!

– Тоже такая же была, как вы, царство ей небесное.

– Ты только с собакой… – крикнул судья, но она уже убежала в школу.

Дмитрий Петрович схватился за сердце, пошел и сел в машину, стал озираться там на раскиданные по сиденью бумаги как бы в недоумении.

– Может, посмотреть в аптечке валидол? – сочувственно спросил Юнатов.

– Ничего, сейчас отпустит… – Он взял зачем-то лист, уставился, не видя его, на текст, приходил в себя. – Хорошая ведь девочка была…

– Она и сейчас хорошая, – сказал Юнатов. – Просто она по-другому не может, не обижайтесь на нее.

– За что? То есть почему? Зачем?

– Честность – она ни для чего. Она, наоборот, условие всего. Я думаю, все люди такими же рождаются, но потом большинство с этого съезжает. А есть, которые не съезжают. Не обижайтесь на нее…

– Зелена! – сказал судья уже спокойней. – Тоже станет как вы: за деньги все что изволите – когда поживет.

– Едва ли. Не успеет. Такие долго не живут…

Сказал и сам испугался. И судья почему-то испугался тоже. Но осмыслить сказанное они не успели: в школу, дико озираясь, перся какой-то мужик с похмелья.

– Там в буфете есть?.. Это… Ну…

– Есть, но она тебе не нальет, – сказал Юнатов. – Иди лучше дальше, там магазин.

Мужик, видно, не понял и, чуть не упав на ступенях, провалился в дверь школы. На подъезде, приближаясь, послышался рев мотоцикла.

Глава 7

В этом было нечто монументальное: прогрохотав оглушительно, мотоциклист встал, как памятник, перед клумбой. Приехавший заглушил мотор, пустив сизое облако, и такая же оглушительная наступила тишина. Все, кто