Плавучие гнезда - Полина Максимова
Но однажды в дождливый прохладный день, когда казалось, что лето уже заканчивается, Вера подошла ко мне, несмотря на наше так и не проговоренное, но будто очевидное соглашение не общаться при Насте.
– А ты знал, что тут есть одно место для туристов, где оленей держат в загоне, только чтобы развлечь народ.
– Не знал, но предполагал, что такое вполне может быть.
– Ты же понимаешь, к чему я веду?
– К чему?
Вера выхватила пластиковую бутылку у меня из рук и ткнула ею мне в грудь.
– Ты и я. Ночью мы выпустим этих несчастных оленей.
– Вера, ты с ума сошла? Тебе той лаборатории не хватило? Нас же посадить могли!
Щеки у Веры разрумянились, она прятала лицо под капюшоном своей плащевки, но я все равно заметил, что в глазах ее погасли оба солнца.
– Ладно. Я пойду с тобой, но мы только посмотрим. Может быть, им там прекрасно живется.
– Это в неволе-то?
Я взял у нее бутылку и кинул в большой мешок с другим мусором.
– Как мы туда доберемся?
– На попутках. Смотри, сколько машин. – И Вера обвела рукой пляж, неподалеку от которого находилась импровизированная парковка. Все эти люди приехали сюда поглазеть на китов.
– Нас исключат из организации.
– Для меня важнее не организация, а наше дело.
Я подумал о Насте, о том, как мне с ней было спокойно в те дни, когда мы выезжали за город. Но я бы отдал тысячу дней с Настей за один день с Верой.
Когда мы с Верой договорились сбежать из нашего лагеря вместе с туристами, чтобы добраться до якобы саамской деревни, где держали оленей, я решил все-таки сначала позвонить сестре и узнать у нее, что тогда произошло с Верой.
– Господи, опять вы вместе? А как же Настя?
– Нет, я с Настей. Просто здесь с нами еще Вера.
– Лев, твою мать, держись от Веры подальше. Не то попадешь из-за нее в какую-нибудь историю. Снова.
– Расскажи, что тогда случилось, прошу. У Кирилла были голые фотки Веры?
– Насколько я знаю, Вера была единственной, кто отправил свои фото Кириллу добровольно. Она, видимо, и правда была влюблена в него, в его идеи. Он же входил в подпольную экологическую организацию. Покровители Кирилла, между прочим, обещали вытащить его из любой передряги. Только его передрягой оказалось детское порно, и тут уж они, естественно, не стали ввязываться.
– А Вера? Думаешь, она правда его любила?
– Мне говорила, что любила. По крайней мере она не стала против него свидетельствовать, как другие девочки. И, кстати, после той вашей вылазки в лабу она была безумно счастлива. Я уверена, что Кирилл не шантажировал ее, она сама хотела туда пойти. Ну а почему нет, в конце концов? Мне кажется, гораздо проще внушить девочке-подростку, что мир в огне и она может его спасти, чем заморачиваться с их фотографиями и шантажом. Может быть, это все вообще было не связано между собой, я не в курсе. Может быть, все они отправляли свои фотки добровольно, а родители убедили их сказать в суде, что это он их заставлял? А может быть, и правда заставлял. Ты же видел Кирилла, он, по сути, как Чарльз Мэнсон. Стремный на вид, но что-то в нем есть. Ты знал, что одна из, так сказать, фракций зоозащитников-экстремистов тоже называлась «Семья», прямо как секта Мэнсона? Ты вообще спрашивал, что Кирилл еще уговаривал делать Веру? Может быть, это было не первое их преступление?
– Вера хочет, чтобы мы с ней выпустили оленей из загона в саамской деревне.
– Братец, ты совсем охренел? Езжай домой, иначе я отцу все расскажу.
– Я знаю, что ты этого не сделаешь. Слушай, я и сам не в восторге, но мне…
– Ты просто уже столько лет сохнешь по Вере и думаешь, что на этот раз она будет с тобой. Вот тебе совет от мудрой старшей сестры, которая, кстати, счастливо вышла замуж и ждет ребенка: обними Настю и забудь про Веру. Сколько раз ты будешь рисковать ради нее?
Сестра была права. Но я рискнул ради Веры еще один раз.
Мы с Анной шли вдоль их с Петром жилого комплекса – три здания, по одиннадцать этажей в каждом. Причудливая архитектура с выпуклыми балконами и трапециевидной формой корпусов напомнила мне дома Хундертвассера в Вене. В панорамных окнах мельтешило отражение реки. Туманная даль уже проглотила солнце и растворила в себе розовый свет заката. Наступил синий час, и зажглись фонари. Анна почти бежала, и я тоже ускорял шаг. Впереди уплотнялось небо, сгущаясь в синие тучи. Прямо на нас шла сплошная стена дождя.
– Анна! Куда вы бежите? Давайте поговорим!
Анна не останавливалась. Она быстро спустилась по ступенькам на набережную и остановилась, только добравшись до парапета. Она схватилась за толстую бетонную стену, всю в плевках и птичьем помете, вытянула руки и согнулась пополам. Я решил, что ее сейчас вырвет, но она только помотала головой, потом выпрямилась и прокричала сквозь шум ветра:
– Смотрите туда! Там судно!
Я посмотрел вдаль и увидел размытое пятнышко. Для меня это была всего лишь точка на горизонте, для Анны – призрак ее близящегося одиночества. Я видел, что ей было почти физически больно, и постепенно эта точка будет расти и обретать черты, как будет расти и обретать черты боль от расставания внутри Анны. По ее голой шее побежали мурашки, ветер мотал ее короткие волосы, они били меня по лицу, потому что я стоял слишком близко и чувствовал, как она дрожала. Я хотел сказать Анне, что схожу с ума по ней со дня похорон той птицы, когда я коснулся ее руки в холодной земле.
Я разглядывал профиль Анны на фоне низкого темного неба. И когда первые капли упали ей на лицо, я развернул ее к себе и поцеловал.
Ее губы были теплые и мягкие, немного сухие, от нее пахло джином и духами с цитрусом. Я прижал ее к себе, тело Анны тряслось от холода, сердце колотилось так сильно, что я чувствовал, как его ритм отбивается у меня на груди.
На нас пролился дождь.
– Аня,
