Ты любишь летние мандарины? - Ли Хиён

– Если у этого художника день рождения правда пятого мая[4], ему, наверное, в детстве было обидно.

– Зато повзрослев – наоборот. Он всегда мог отдыхать в день рождения, – ответил ты.

– Разве… – начал было J и вдруг вскочил.

По слабому жужжанию я поняла, что он не сдал телефон.

– То есть все это время…

Ты искоса посмотрел на друга, и он поспешно вышел из библиотеки. Так мы остались вдвоем. Я переписала в тетрадь дату рождения художника, и мне вдруг стало интересно. Покосившись на библиотекаря, я быстро написала на странице:

– А у тебя когда день рождения?

Ты заглянул в тетрадь и тоже взял ручку. Написал 7/15 и поставил звездочку, будто боялся, что я забуду. Сначала я засмеялась. А в следующий миг поняла, что что-то пошло не так.

– Эй, это же библиотечная книга! – воскликнула я, не подумав.

Тогда библиотекарь сказала:

– Давайте потише, ребята.

Ты испуганно вздрогнул. Лицо у тебя стало виноватое – как же так! – но было поздно. Наверное, торопился ответить и даже не подумал, что книга библиотечная. Смешно. Ты такой растерянный, немного нелепый…

– А у тебя когда? – спросил ты.

Я взяла твою руку – не тетрадь и не книгу, а твою ладонь, лежащую напротив, и написала на ней дату своего рождения. Не забыла даже окружить его кучей звездочек. Наверное, стержень ручки ужасно щекотал кожу, потому что уши у тебя стали алыми. В этот момент дверь библиотеки открылась и вошел J. Мы быстро стерли с лиц всякие выражения и уставились в книги. Я поспешно перелистнула страницу. Похоже, теперь каждый раз, когда открою книгу, буду вспоминать вовсе не день рождения художника, а пятнадцатое июля.

– Эй, ты чего такой злой? Расслабь кулаки, а?

После слов J ты вскочил с места еще более покрасневший, сухо буркнул:

– Сегодня такая жара.

И выскочил из библиотеки, будто сбежал. J, глядя тебе вслед, спросил:

– Сегодня же дождь и ветер?

– Ага.

Улыбаясь, я вернулась на предыдущую страницу. Там, вверх ногами, значилось: «7/15». Я чувствовала себя дурочкой, будто в голове не хватало винтика. Не знаю почему, меня все время разбирал странный, еле сдерживаемый смех.

– Ах да. Я же только что его сфоткал.

J украдкой достал телефон из кармана.

– Когда?

Я сделала вид, что мне все равно, но украдкой заглянула в экран. Там был ты, с глазами круглыми, как у испуганного кролика.

Сумин горько усмехнулся, будто не находил слов.

– Ешь.

Я потянулся за кусочком курицы. Он сделал глоток пива. Честно говоря, мне самому куда больше хотелось выпить, но приходилось довольствоваться колой. В конце концов, и пиво, и кола одинаково жгли горло пузырьками.

Я рассматривал тридцатилетнего мужчину со стаканом в руке. Он все еще оставался молодым, но не мог скрыть усталости в глазах. Улыбка выглядела спокойной и расслабленной, но то, как Сумин наклонял стакан, казалось грустным. Если бы Чжин был жив… он выглядел бы так же? Мне вдруг стало интересно.

– Если голоден, ешь курицу. Не надо пытаться съесть взглядом меня. – Сумин отставил стакан и вытер пену с губ. – Ну ты даешь, конечно! Я реально испугался, придурок.

– Да ладно тебе.

Я с силой вонзил зубы в куриную ножку.

– А как не испугаться? Звонит вдруг ни с того ни с сего: «Сумин, нам нужно встретиться…» И голос такой серьезный.

Неужели я говорил с таким надрывом? Наверное. Да и внезапный звонок и правда мог напугать.

– Выходит, ты просто хотел, чтобы тебя покормили?

Я получил меткий щелчок по лбу. Пекло еще долго, так что к утру точно распухнет.

– Потому что мамы с папой нет.

– Тебе что, шесть?

Он положил на мою тарелку оставшуюся куриную ножку. Этот человек с детства – даже с времен, за пределами моей памяти – относился ко мне с нежностью, почти как к родному брату. Прости, Чжин, но сейчас ближе всех мне был именно Сумин.

– На самом деле мне хотелось не курицы, а пива…

– Одной оплеухи оказалось мало, да? – Сумин бросил на меня строгий взгляд – но не настолько суровый, чтобы обидеться. Я принялся грызть редьку, которую принесли к курице. – Так что ты хотел сказать?

Нет, мне ведь правда не шесть лет. Я не малыш, которому приходилось голодать, потому что дома не оказалось родителей. Это была лишь слишком очевидная отговорка, и Сумин прекрасно все понимал. Я вытер жир с рук бумажной салфеткой.

– Про моего брата…

Слова прозвучали неожиданно и странно, как будто я примерил чужую одежду – неудобно, неловко. Только сейчас я понял, что ни разу не называл Чжина «моим братом». Взгляд Сумина дрогнул.

– С чего вдруг ты вспомнил?

– Просто… в последнее время часто думаю о нем.

Даже ему я не мог рассказать всего. Что не просто влез в сад брата без разрешения, но выдал себя за его аватара. Если Сумин узнает, даже он меня не пощадит.

– Потому, что ты поступил в его школу? А, нет, теперь это твоя школа, Хёк, ты же там учишься.

Сумин грустно усмехнулся и допил пиво. Я подумал, что прошло уже много лет, но не все со временем исчезает. Как кольца на дереве становятся четче с каждым годом, так некоторые вещи проступают лишь сильнее: воспоминания, любовь, тоска…

– Когда я впервые увидел тебя в нашей школьной форме, у меня сердце в пятки ушло. Будто я провалился назад в прошлое. – Он поднял взгляд от стола. – Потому что передо мной стоял Чжин.

Вот почему у него тогда было такое лицо. Вот почему он застыл, не замечая, что с плеч свалился рюкзак. Если бы мертвый друг внезапно появился живой, будто пришел из прошлого, – кто бы не растерялся?

Вспомнилось лицо Сумина, застывшее, как от холода, стоило мне позвать его по имени. Я подшутил над ним слишком подло, даже жестоко.

– Мне и то тяжело, что уж говорить о маме…

Сумин заказал еще пива. Почему я был так похож на умершего брата? Нет, не просто похож – дошло до того, что я играл его роль. Чем больше думал об этом, тем сильнее мне становилось стыдно.

К столику подошел официант и поставил новый стакан с пивом.

– Так что ты хотел сказать? К чему весь этот