Закрепщик - Алексей Юрьевич Колесников

На УАЗике отец развозил гробы и прочую похоронную атрибутику. Ему повезло заиметь подряды магазина «Ангел». Ночами (по постоянному месту работы) он охранял родильное отделение. Считалось, что для Рябиновки он зарабатывает почти прилично.

В молодости он трудился на местном сахарнике.

Потом была безработица – родители чуть не развелись. В какой-то период выращенный всей семьёй картофель отец возил продавать в Ростов и в Украину (Рябиновка в тридцати километрах от Харькова). С тех пор я ненавижу сельское хозяйство. «Каждой картошине поклонись», – любила поучать мама.

Помой, поцелуй, ублажи и посели с собой жить. Человек для картошки, а не картошка для человека. Мы не съедали её всю за зиму. Весной приходилось вытаскивать из мешка гниль.

В УАЗике я заметил лист серого железа размером с рыцарский щит. В последние годы отец болел грошовым накопительством: не мог пройти мимо куска ржавой трубы или кастрюли с отбитой эмалью. Он мгновенно находил применение огрызку пластмассовой канистры, обещая из неё сделать корыто для утят. Мотком проволоки надеялся закрепить шифер нашего забора, а ведро собранных с соседского участка абрикосов должно было стать вареньем. Если мама отказывалась их перерабатывать, случался скандал.

– Что там в городе говорят? Техники, я слышал, полно. Неужели попрут на нас, суки эти?

– Я не знаю. Не видел, – ответил Сева.

– Конечно, будет, но не сейчас и не в нашем городе. – Я хорошо запоминаю каждую сказанную глупость.

– Ты глянь: все против нас! Слава Богу, правительство из нормальных, трезвых русских людей. Правильно сформулировал один историк: «Народ наш не столько захватить хотят, сколько унизить!» – Отец плотнее обхватил руль. Тема его явно беспокоила. Ему хотелось к трибунам и выступать. Так же здорово раскладывать смысл на части, как ведущие в костюмах за полмиллиона. – У них смысл жизни – борьба против России. А мы то боком к ним повернёмся, то руки расставим для объятий – нет, не принимают. Улыбаются, суки, в глаза, а за спиной нож точат. Только расслабимся, займёмся собственными проблемами – на тебе! Новая подстава.

– А что за историк? – спросил я, но отец сказал, что не важно. Историк и всё, разве этого недостаточно?

Отец выкрутил руль, и мы свернули к бывшей проходной сахарного завода. На ржавых воротах было написано: «Цой – жив» и «Чермет куплю». Кирпичных стен завода почти не было видно. Не только вокруг них, но и из них самих росли деревца.

– Сняли колючую проволоку, да? – заметил я.

– Давно уже. На металлолом. Севка – ты в интернете больше сидишь – а правда, говорят, что японцы Курилы уже захватили, просто нам не сообщают?

– Не знаю. Сейчас посмотрю.

– А ты что думаешь? – Взволнованный отец не особенно ждал Севиного ответа. Ему хотелось дискуссии.

– Это, папа, паникёрские слухи – избитый сюжет. Я думаю, что конкретно мы с тобой ни японцам, ни украинцам, ни инопланетянам не нужны. Не дай себя развести!

Отец посмотрел на меня, подёргивая усами. Я прозревал ссору.

– Смеёшься, да? вот поколение, блин! Все в смех превращают.

– Постмодернисты мы, – я улыбнулся.

Каждый раз, когда я спрашивал у родителей о том, за кого они голосовали в 1991-м и 1993-м и что вообще они тогда думали, то всякий раз слышал: «Да мы не вникали как-то. Свадьба была на носу – все дела. Это там – в Москве, а тут что?» И вот теперь отец выставляет счёт, в моем лице, всему поколению.

– Моя страна находится вот здесь, в этом УАЗике. Мамы только ещё не хватает, – сказал я.

До конца пути мы молчали. Сева, чтобы сгладить эффект от мною сказанного, спросил у отца, чего ждать на ужин, и не получил ответа.

– Абрикосу спилил и орех, – разговорился батя во дворе. – Поможете бревна вынести вечером.

Мама, в отцовых спортивных штанах и моей старой футболке, но с укладкой, встретила нас в коридоре, заваленном пакетами, полупустыми банками с соленьями и сварочным аппаратом, находящемся здесь в большей сохранности, чем в гараже со сломанным замком.

– Переодеться не успела. Идите на кухню, а я сейчас.

Она всегда не успевала.

Дома пахло запечённой уткой с мёдом и курагой. В графине батин самогон. Кастрюля с картофельным пюре была укрыта старым пальто. По телевизору мужчина с раздутым, как у жабы, лицом рассказывал про «ситуацию на Украине». Демонстрировались кадры с зигующими молодчиками.

– Суки, – сказал отец.

– Не ругайся, – попросила мама.

Глядя на то, как вскидываются руки, слушая ту мерзость, которую они выкрикивали, я чувствовал, что могу утратить аппетит. К счастью, мы немедленно уселись за стол.

Показывали их бывшего толстого президента с заплывшими глазами, потом девочка с безумным взглядом читала плохие стихи, дети топтали российский флаг. А мы с большим аппетитом ужинали и разговаривали, не замечая ничего, кроме момента единения, чувствуя его значение.

Отвлёкшись на секунду, мама покачала головой и сказала:

– Дикари.

– Дикари, – согласились мы с ней, а я, как всегда, добавил: – Главное, чтобы у нас такой дикости никогда не было.

И отец, и мама перестали жевать, переглянувшись. Сева опустил голову. Я хлопнул рюмочку самогона.

– Обещали прибавку к зарплате, – рассказывала мама, – три процента к окладу и на процент, говорили, увеличат коэффициент. Плюс божились, что будет гарантированная выплата на каждого по две тысячи рублей. Вчера выслали тарифную сетку. Мы присмотрелись: у всех меньше получилось. У кого на двести рублей, а у кого-то и на четыреста.

– Уроды, – сказал отец, – Что хотят, то и делают, а наверх докладывают, будто всё в порядке.

Я отстранился от разговоров. Сева – хорошо ему – покусывал солёный огурец и смотрел в тарелку. Отец примирительно поднёс мне на вилке желтоватый кусочек сала.

Все мы наелись и перешли в зал. Сева лёг рядом с отцом на диван, а мы с мамой заняли кресла. Смотрели «Обыкновенное чудо». Когда начались песни, Сева ушёл в комнату – заскучал.

– Севушка, ты компот хочешь? – спросила мама.

Братик Сева промычал что-то.

– Я хочу, – сказал я.

– Ну, сходи в погреб. Там слева на верхней полке. – И братику: – Севушка, а варенье вишнёвое без косточек?

– Не, – крикнул Сева.

– Захвати баночку, может, согласится, – заговорщически шепнула мама.

Позже, когда мы остались одни, она спросила:

– У Севы девушка есть?

Я кивнул.

У неё округлились глаза и обнажились в улыбке плохие зубы.

– Красивая? Чем занимается? Серьёзная?

– Учится на философском факультете. Изучает поздний период Сартра. Очень скромная. Любит котят и хочет родить много-много детей.

– Ты не обманываешь?

– Может быть, самую малость.