Закрепщик - Алексей Юрьевич Колесников
– Инвентаризацию? – Я вовсе забыл, что есть инвентаризация. – Ань, а как определяют, кто виноват при утрате брилла, например?
– Конкретно у кого последнего он в руках был – тот и виноват.
– Так они у нас на столах пригоршнями лежат. Мы их от стола к столу таскаем. А в пробирку вообще сдаём почти беспорядочно.
– Понадобится – разберутся. По камерам видно. Ну, или мало-помалу накажут нескольких человек. Так вот, быстренько провели инвентаризацию и установили пропажу некоторых изделий. Там, кстати, оказалось не на миллион, а гораздо больше. Потом, когда следствие началось, то выяснилось, что ползавода воровало, нормально, да?
– Так-так. А как узнали про изделия, которые он в окно бросал? Сказал бы, что кольцо случайно в карман сунул и всё.
– Страшно. Он взял и рассказал всё.
– Идиот, что ли?
– Надавили хорошенько. Требовали, чтобы признался.
– Били, может?
– Вроде нет. Он мягкий был парень. Пугливый. Может, подумал ещё, что всю недостачу повесят. Он чётко про свои дела рассказал, а остальное брать отказался. Сидел недолго потом.
– Меньше ссать нужно, – сказал я. – Начал – обгоняй. Достал нож – бей. Жениться обещал…
К нам подошёл Гриша Мельник. Анечка оставила на столе свою работу и направилась в туалет. Гриша не отказал себе в удовольствии ужалить Анечку замечанием.
Нужно убирать работу, когда отлучаешься. Анечка вернулась и бросила серёжки в свой небольшой сейф.
– Ты как? Нормально? – Мельник похлопал меня по плечу. – Геммолог привёз бриллиантики, – сказал он, ставя на мой стол бумажную коробку литров на пять. – Твой корешок Михаил нарисовал колье, похожее на женский глаз. Василич сказал мне: будем отливать. И там, где у глаза зрачок, ты воткнёшь здоровенный брилл.
Он раскрыл коробку и стал доставать пакеты с разноцветными и разнокалиберными бриллами.
– Ты как ребёнок под ёлкой, – сказал я. – Сколько тут денег?
– Тебе скажу: в закупке – почти двадцать миллионов, а когда посадим в изделие… ну, я думаю, бюджет твоей Рябиновки получится.
– Рябиновка не вмещается в коробку, – возразил я.
Сначала Гриша доставал пакетики и рассматривал их. А потом, чтобы ускориться, перевернул коробку и высыпал всё содержимое на стол. Бриллы загремели, как выбитые зубы в стеклянной комнате. Коробку он швырнул под ноги. Я чуть подвинул её ногой и продолжил работу.
– У тебя взаймы не будет до аванса? – из-под маски луны спросил Мельник. – Сегодня же получка.
Отказывать начальнику – вредно. При этом занимать – всё равно, что выкинуть. Должников у меня не бывает.
– У нас с супружницей было отложено на отпуск, а я часть проиграл. Ставка не сработала. Я же в отпуск через неделю. Если узнает – будет сверхистерика. Как буйство Терека.
– А разве бывает так, что ставка срабатывает? Это же развод для студентов.
Гриша будто глотнул уксуса:
– Займёшь или нет?
– Пять тысяч могу. У меня донорские платежи ежемесячные.
– Донорские? У всех они есть, – вздохнул он, – каждый месяц отдавай ползарплаты: ипотеки, коммунальные, кредиты, детсады. Какой-то абсурд. Проще не жить совсем.
– Напомни – я переведу тебе, когда с завода выйдем. – Щедрым быть легко. Я шлёпнул Мельника рукой по плечу.
Гриша взял меня за руку и шепотком заговорщика произнёс:
– По заёму друзей узнаем мы.
Гриша сложил бриллианты в чёрный пакет, поднял коробку и смял её своими здоровенными руками до размеров конверта. Уходя из отдела, он швырнул её в мусорку. (В углу, перед самой дверью у нас стояло большое ведро для бумаг и пакетов.) В этот момент в моём мозгу застыл сфотографированный натруженным зрением ювелира небольшой пакетик с бриллиантами, прилипший к смятой коробке. Я чуть не закричал! Но вот прошла секунда, вторая, третья. Я выдохнул и сгорбился над столом. Теперь, самое главное, чтобы этот мусор не вынесли в моё отсутствие.
Вечером пришла уборщица и вынула чёрный пакет с мусором из ведра. Я едва прикусил язык, чтобы не предложить помощь. Перекатываясь с ноги на ногу, женщина за шестьдесят унесла пакет. Она пронесла его через рамку, пересекла заводской двор и швырнула мешок в ржавый мусорный бак, стоящий у забора.
Ночь, почти утро. Прошёл дождь. Я одет в старый спортивный костюм. На голове капюшон, на носу маска (ковид всё-таки). Кеды чвакают. Пахнет химией с витаминного завода. Идя вдоль кирпичного заводского забора со стороны пустыря, я несколько раз поскальзываюсь, но сохраняю равновесие. Жидкая грязь впитывается в спортивный костюм. К счастью, не холодно.
Я размышляю о том, что охранники иногда обходят территорию по периметру. От Калининграда до Сочи у каждого забора с колючей проволокой растёт дерево. И обязательно это дерево перекидывает одну из своих ветвей через забор. Спиливать его всегда ленятся.
Я разогнался, подпрыгнул, ухватился за толстую, но гибкую ветку. Поставил ногу на край забора, подсунув кед под волну проволоки. Закрепившись одной ногой, я переступил проволоку. Теперь она оказалась у меня между ног. Оставалось отпустить ветку, спрыгнуть вниз, рядом с мусорным баком, и при этом не порвать одежду. Проволока, конечно, впивалась в икры, но под спортивками у меня был намотан эластичный бинт.
Оказавшись на земле, я быстро вскочил на ноги и нырнул в мусорный бак, как в колодец. Включил фонарик и начал искать коробку, стараясь при этом угомонить сердце и уменьшить потоотделение.
В Рябиновке никаких других игр в детстве мы не знали, кроме как пробираться в старый разрушенный сахарный завод и погружаться в фантастический мир. В зависимости от настроения мы оказывались то в развалинах Чернобыля, то в осаждённом фашистами Сталинграде, то брали базу чеченских террористов, то ещё что-нибудь. На этом заводе работал мой дед и отец. Почти все мужчины и многие женщины трудились там. А потом его продали и обанкротили. Со временем он стал осыпаться.
Красный кирпич разворовали, вытащили железо на металлолом. И сам я таскал с пацанами чугунные плиты, весящие килограммов по шестьдесят. Громады развалин поросли американским клёном и прочей ботанической дрянью.
С возрастом мы стали лазить в заброшку, чтобы пить портвейн или пиво. У кого-то там случалась любовь, а у кого-то драки.
Сначала там дежурил пьянчуга-охранник, но потом, когда уже нечего
