Где падают звезды - Седрик Сапен-Дефур

Это как мы, потому что такова наша суть: труба. Через которую поступают вещества, и из которой они выходят, будем надеяться, без проблем. Ты питаешься все лучше и лучше, но опорожнение кишечника становится деликатным и сложным. Приближение твердых выделений ты чувствуешь в последний момент (что относит тебя к категории счастливчиков), поэтому приходится срочно звать медсестру, занятую десятью другими делами, и она с большой осторожностью, чтобы не задеть позвоночник, подкладывает тебе под ягодицы пластиковый тазик, а затем вызывать ее снова через пять минут или час для этой старомодной просьбы: чтобы тебя вытерли и освободили от содержимого. Все это причиняет твоему хрупкому телу ужасную боль. Ты выходишь из этого обыденного действия униженной, измученной и уже боящейся следующего раза. К тебе вернулся аппетит, и твоя первая мысль – ничего больше не глотать. Представляете, сколько всего нужно, чтобы самостоятельно сходить в туалет?! Нет, не представляете. И хорошо, иначе наши дни превратились бы в сплошные ритуалы благодарности. Но давайте-ка временами вспоминать о величии обыденного.

За жидкость отвечает катетер; если твои сфинктеры наберут силу, его удалят. В восьми случаях из десяти его приходится ставить снова и откатываться назад, при этом возвращение автономии сопровождается возвращением инфекций. После M&M’s я в качестве профилактики опустошаю полки в супермаркете, скупая клюквенный сок. Глядя на полки, мы часто думаем: «Как же много ненужных продуктов!» А на самом деле, они просто ждут своего часа.

От рождения до смерти то, что входит и что выходит, является предметом заботы и беспокойства. Нарушается одно или другое – рушится равновесие, и это становится жизненной одержимостью, часто по праву. Вот до чего, моя дорогая, ты дошла: до трубки. Но давайте надеяться, что это временно.

Сегодня утром, ожидая встречи с тобой, я сидел в кресле в кафе Relay H, держа в руках обжигающий, теплый и, наконец, остывший кофе. В зал вошел Матье. Он друг из прошлой жизни, в рейтинге, который ничего не значит, один из самых дорогих. Он, Шарлотта и их маленькая Луиза совсем недавно жили в Квебеке, скоро переедут в Кемпер, и, насколько мне известно, сегодня они оказались у ворот Гренобля. Он первый, кого я здесь снова вижу, лучше и быть не могло. Плотный и неуклюжий, он ничего из себя не изображает, а его глаза светятся добротой и сочувствием. Его помятое жизнью лицо никак не вяжется с его мягким голосом. Он – все и его противоположность, что свойственно цельным натурам.

Он возник из коридора, как будто вернулся из прошлого. Моя прежняя жизнь так далека, что я и забыл, какие большие сердца она хранит. И его появление, та же улыбка, что и восемь месяцев назад, вселяет в меня уверенность, что жизнь не закончится.

Д+18

Одна из санитарок посмеялась над твоим состоянием. С двенадцатого августа она – первый попавшийся нам нетактичный медработник.

Ей плевать на правильное положение таза для твоих испражнений, она калечит тебе поясницу. Когда она входит в твою палату, ты дрожишь от страха. Она заступает на дежурство за час до того, как я ухожу, я знаю, что ты проведешь ночь в руках этой дьяволицы. Я мягко сказал ей, что с ее коллегой, работавшей в предыдущие дни, мы нашли способ, чтобы процедура проходила мягко и щадила твои еще свежие шрамы. Она ответила, чтобы я не учил ее профессии. Разве я говорил ей, что в этом мое намерение? Люди утомляют меня своими ответами невпопад. Ее мерзкая рожа всегда искажена злобой, мне плевать на ее детство, зарплату или неверного мужа. Связи хорошо налажены, она работает в паре с медсестрой, аргумент которой, столкнувшись с выражением твоей боли, заключается в том, что тебе следует радоваться, что ты не парализована. Интересно, что она говорит тем, у кого паралич нижних конечностей? Только мертвые заставят ее замолчать. На сегодняшний день я этого не знаю, но, вероятно, они будут единственными двумя дурами из более чем сотни тех, кто о тебе заботился. Одна делала тебе больно своими руками, другая – словами.

Негодяям мало быть негодяями, они еще хотят, чтобы мы молчали. Вежливость не подействовала, я сказал им, что, во-первых, пожалуюсь руководству, прибегну к этому иерархическому рычагу, который обычно терпеть не могу, а во-вторых, если так будет продолжаться, я набью им морды на выходе из больницы. Должно быть, по моим глазам они поняли, что я не лгу, и теперь они отвечают за другое крыло коридора.

Как только тебя задевают, у меня остается лишь одно средство: превращать грусть и страх в обиду, а затем в гнев. Жадно. Верить, что таким образом можно наказать глупость, – тоже глупость, ведь она, напротив, питается нашим страданием. Мы просто выпускаем пар, вот и все. О вульгарности, жестокости и всех прочих пороках мы никогда не скажем достаточно плохого, но, распространяясь о них, мы уже слишком много о них говорим. Пока у меня есть только это. Я бы не хотел поддаваться этому, потому что без нашего ведома этот метод утвердится навсегда. От отсутствия чего-либо лучшего до любимого – есть только одна жизнь. Обида становится способом существования в мире, и нам от нее не убежать, ведь мы станем с ней единым целым. А выход никогда не бывает на этой стороне. Я отмечаю это в своем блокноте: подумать о том, чтобы не злоупотреблять гневом, отдать предпочтение его противоядиям – радости, движению и творчеству. Собаку, книгу, лес или того, кто несчастнее нас самих, мы найдем без труда. А пока – рычать и кусаться до крови.

Д+19

Видя, как заведующий отделением и его свита входят в твою палату для регулярного обхода, я не могу не вспомнить себя в бытность студентом-медиком. Я блестяще занимал последнее место в этой когорте и почти не заходил ни в одну палату. Если, наконец, мне это удавалось, это было после того, как врач и его подопечные выходили. Я здоровался с пациентом, говорил ему о погоде или о книге, которую он читал, и снова занимал свое место в хвосте. Меня и Клемана, другого студента, такого же увлеченного, как и я, называли «группетто». Это звание коридорного специалиста мне очень подходило, и желания подняться по служебной лестнице и оказаться на вершине пирамиды ни разу у меня не возникало.

Эти обходы всегда кажутся мне посвященными культу вождя. Белый мужчина с такими же волосами говорит, и караван кивает.