Солнце смерти - Пантелис Превелакис

Она не испугалась или же не стала выдавать испуга, однако вся совершенно раскраснелась.

– Поднимись! Хочу посмотреть на тебя!

Этого я только и ждал! Я задрожал, словно гарпун, попавший в скалу на мелководье.

– Ах, ты, действительно, крестьянин. А теперь еще и вырядился в свой костюм… Садись рядом… Сказки знаешь?

– Нет, не знаю.

– Тогда придумай какую-нибудь и расскажи мне! Разве ты не видишь, что я не могу уснуть?

– Вечная моя! Ты больна?

– У меня бессонница души.

Я в отчаянии пытался выжать хоть что-нибудь из головы. И там стало проясняться: Судьба сжалилась надо мной! Я услышал, как из уст моих зазвучали слова:

– Жил-был однажды царь, у которого была овца с золотым руном. Звали ее О́рмон-Па́рмон. Другого такого животного не было никогда на свете. Царь любил ее как собственного ребенка и не желал расставаться с ним ни на минуту. Однако, чтобы жить, овце нужно было пастись, а поскольку царь не мог водить ее на луг по причине своего крайне преклонного возраста, позвал он доброго молодца по имени Правдивец и поручил ему водить Ормон-Пармон на пастбище. Там Правдивец напился допьяна. Неизвестно, кто опоил его вином, только захмелел он – будь здоров! Оставил он Ормон-Пармон бегать по лугу, а поскольку овца была глупа, свалилась она в пропасть и разбилась насмерть. На следующий день Правдивец пришел в себя, но самой овцы больше не нашел, а нашел только ее труп. Вернулся он к царю без Ормон-Пармон. «А где ж моя ненаглядная?» – спрашивает царь. Правдивец, как указывает уже его имя, выдумки сочинять не умел. «Долголетний мой государь, напился я допьяна, недосмотрел, и пошла она к пропасти. Вели отрубить мне голову». «Любил ли ты Ормон-Пармон, Правдивец?» – спрашивает царь. – «Больше жизни моей!» – «Ну, так пусть же будет тебе карой то, что лишился ее!»

Уста мои перестали рассказывать по себе, словно кувшин опустел. Я почувствовал в теле какую-то тяжесть.

– От кого ты слышал эту сказку? – спросила Алики.

– От кого? Не знаю.

– Ты сочинил ее сам?

– Нет! Нет! Кто-то нашептал мне ее на ухо.

– Странно… Однако ночью я верю всему.

Теперь у меня уже не было смелости прикоснуться к ней. Казалось, будто я видел, что ей грозит опасность, но рука моя не могла дотянуться до нее. Чтобы сказать что-то, я спросил:

– Когда мы поедем на море, Алики?

– Сейчас. Не боишься?

– Чего же мне бояться?

– Я видела, что в тот день ты не мог решиться.

– У меня была на то причина. Но теперь это прошло.

– Тогда поедем, когда хочешь… Не нужно откладывать.

– Хочешь, поедем завтра?.. Только разве ты не больна?

– Нет. Завтра на рассвете. Живая или мертвая, я приеду за тобой.

17.

Справа и слева убегала назад равнина после жатвы. Рассветная свежесть лилась, словно водица, нам на лица. Колокольчики на шее у лошадки звенели в тишине.

Одна рука Алики держала вожжи, а другая устало покоилась в моей. На голове у нее был совершенно черный платок, который она завязала под подбородком, словно сельская девушка. Ее резкий профиль проступал очень четко, свидетельствуя о сосредоточенной работе мысли и о предчувствии, чуждом всяким мелочным заботам. Ноздри ее то и дело вздрагивали.

Мы молчали. Шума колес я не слышал. Мне казалось, что наша коляска мчится в Рай и что так она и будет лететь в вечность, окутанная дымкой раннего утра, в которой даже скалы казались летучими. За темными зарослями маслин начинало розоветь небо. Нечто совершенно сиятельное готовилось там – некая слава, некий свет, принадлежавший нам двоим, потому что мы проснулись, чтобы успеть увидеть это.

Крестьяне, попадавшиеся нам по пути, изумлялись тишине, окутывавшей нас, словно облако. Они не здоровались с нами, не окликали нас. Только один из них, державший у груди мотыгу, словно оружие, поприветствовал нас.

Я снова почувствовал, что тело мое становится как камень. Это не была защищавшая его твердая оболочка: твердость его исходила изнутри – странное преобразование, некая форма бессмертия. Если диамант обладает сознанием, именно так он и должен чувствовать себя. Без малейшей трещины, без малейшего намека на тленность, сияя молодостью, держал я руку моей желанной и нежно сжимал ее своими пальцами, словно зеленый плод миндаля, который готовятся обнажить из-под кожуры.

– Я счастлив, Алики. Я чувствую себя богом.

Она отняла свою руку от моих ладоней, словно желая умерить тем самым мой избыток чувств, и хлопнула вожжами по спине лошади, раззадоривая ее скакать быстрее. «Там, куда мы вскоре приедем, и вынесут нам приговор!» Так я понимал ее молчание и ее спешку.

Затем я слышал, как колеса режут землю, как они скрипят в пыли. Деревья снова приняли свои очертания. Я видел, как жаворонки чертят линии по странице неба. Тело мое смягчалось. Я думал о той, которая находилась рядом.

– Что ты чувствуешь, Алики?

– Я не знаю, куда мы едем.

– Разве ты не видишь, что перед нами море?

– Думаешь, оно может остановить нас? Море – это врата!

Слова ее попали в цель. Через эти «врата», как она их назвала, прошли те, кто родили меня на свет. Горько-соленая вода порывисто поднималась и опускалась у меня в горле.

– Куда мы едем? – спросил я, охваченный тревогой.

– Посмотрим… Боишься?

О том, я – сирота, она не знала. Но как она задела меня за живое? Она догадывалась, что ради нее я нарушал обет, что, действительно, спешил на суд.

Коляска безудержно неслась вниз по спуску. Море выросло перед нами, словно стена из металла. На мостике, который должен был вывести нас на широкую дорогу, колеса укусили что-то более жесткое, прошли почти вплотную к выложенной камнем канаве… и остановились передохнуть на ровном месте. Море опустилось рядом с нами. Грива лошади была всколочена. Алики посмотрела на меня краем глаза.

«Здесь, на повороте, нужно быть начеку на обратном пути» – сказал я себе и подумал, что нужно самому взять вожжи.

– Что ты там бормочешь? – спросила моя желанная.

Какой эликсир бессмертия источал этот пустяковый вопрос! Волна любви вздыбилась у меня в груди. Радость и полнота чувств подняли меня на своих крыльях. Ликование, должно быть, познанное мной в иной жизни, делало приятным все, что я видел вокруг.

Лошадка увязла в песке. Коляска застряла.

– Мы приехали, моя Вечная!

Я взял ее обеими руками за талию и спустил с сиденья.

«Ты слишком балуешь меня, милый мой супруг. Нужно, чтобы я иногда двигалась