Солнце смерти - Пантелис Превелакис

Сказала ли она мне тогда эти слова, или теперь мне кажется, будто я слышал их? Нет, она не могла сказать их! Когда я опустил ее на песок, она была задумчива и не наклонила голову, чтобы поцеловать меня, как я того ожидал. В глазах ее появилась тень беспокойства:

– Я не войду в воду. Море вызывает у меня бессонницу.

– Ты не будешь купаться?!

– Нет. Ты ступай купаться. А я буду смотреть на тебя отсюда.

Она сняла с моей головы соломенную шляпу, надела на свою и уселась на скалистом выступе под солнцем. Тень, отбрасываемая ее телом, казалась бесконечной.

– Ступай! Ступай!.. Я – Ариадна. Ты придешь ко мне из моря.

«Ах, что она хочет сказать этим?».

Я шел по песку, а какие-то красные огни разрывали мне глаза.

Тетя рассказывала мне сказку о мальчике, которого родила береговая нераида. Супружеская пара рыбаков поймала младенца в сети и вытащила его на сушу. Там мальчик вырос, полюбил рыбаков как своих родителей и женился на их дочери. А когда дома у них не хватало чего-нибудь, он шел на берег моря и звал: «Мама! Мама! Подари мне то, подари мне это…». Нераида выходила из волн и никогда и ни в чем не было ему отказа…

Почему из этой сказки на память мне пришла только мольба мальчика, обращенная к матери? Я тоже сел на берегу моря и позвал со слезами на глазах:

– Мама! Мама! Подари мне девушку, которую я люблю!

Она столько времени была рядом со мной, я держал ее за руку, и все же я знал, что она не была моей.

Волны лизали мне ноги, то и дело увлекая меня с собой от берега. Но нераида не появлялась!

Я выбрал высокую скалу, круто обрывавшуюся в море, и нырнул оттуда вниз головой, чтобы найти там, в глубине, маму, внемлющую просьбам своего ребенка.

С теплого яруса я перешел в холодный, а затем – в еще более холодный: я словно спускался вниз по подземному дворцу. Однако мама не появлялась! Какая-то сила, исходившая неизвестно откуда, увлекала меня, когда потемнел мой свет над пеной. Мир был темным и здесь, а в ушах у меня звенело.

Я снова вскарабкался на скалу и снова нырнул.

«Мама! Мама! Подари мне ее!».

Эти слова пытался я изречь, но забыл их при первой же попытке.

Вода устремлялась на меня, забивала мне рот, безжалостно набивалась в нутро. Мрак переполнил глаза. Та же сила, которая ранее бросила меня в пенную волну, теперь снова сильно толкнула меня и возвратила к солнцу.

Но теперь я понял! Мне предстояло сразиться с силой, которая не позволяла отдать свою жизнь и добраться до мамы. Ослепленный яростью, я бросился обратно к скале и взобрался на самый высокий ее выступ. Внизу подо мной клокотала вода. Я зажал двумя пальцами нос и, стоя в полный рост, с закрытыми глазами оставил тело упасть всей тяжестью в бездну, отделявшую меня от мамы. Вода булькала у меня во рту, как в опорожняемой бутылке.

«Мама!» – тщетно пытался закричать я.

Я словно падал в бездонную пропасть, пытаясь прыгнуть в сторону.

Плакал ли кто-нибудь в глубинах моря? Я плакал! Стихия, отнявшая у меня отца и мать, к которой я обращался с мольбой о примирении, не принимала меня. Она снова выбросила меня в пенную волну, как выбрасывают нищего из дворца.

Об Алики я забыл. Я боролся у нее на глазах, однако единственным свидетелем моей борьбы было небо. И оно тоже было безбрежно, как море, без подъема, без конца. Захваченный их двойной бесконечностью, я бился, голый, у вершины скалы, получая доказательство моего одиночества.

Может быть, я продолжал бы еще мои попытки, если бы меня не разбудил голос моей желанной:

– Какой перстень ищешь ты на дне? Его проглотила рыба!

«Неужели, она знает, что я ищу? И откуда она знает, что я не надеюсь найти это?».

Ноги уже не держали меня. Я скомкал одежду, сунул ее под мышку и стал искать расселину, чтобы одеться, но главным образом, чтобы выплакать оставшиеся слезы.

Алики ждала, полулежа на утесе. Я приближался к ней, и сердце мое сильно стучало.

– Ты должен был прийти ко мне прямо из волн! Обманул мои ожидания, – сказала она с упреком.

«Стало быть, я совершил ошибку, сам того не зная? В чем же мой промах?».

– …Где виноградная лоза? Где перстень? Разве я не сказала, что я – Ариадна?

– Какая еще Ариадна?

– Мое древнее воплощение.

– Ты жила и раньше?

– О, множество раз!

В ее взгляде было что-то раздражающее. Однако он был полон искренности, неисчерпаемой страсти к недостижимому.

– …Да! Я уже жила множество раз. Я была Ариадной, Еленой, Дидоной, Клеопатрой… Там, где только было море, корабли, взятие городов, горящие крепости, везде находилась я! Я стою на самой высокой скале и жду. Диониса, Париса, Энея, Цезаря…

Она стала, выпрямившись, на скале, резким движением сорвала с головы платок. Ветер развевал ее волосы, словно языки пламени. Произошло превращение! Она стала той самой амазонкой, которую я видел во сне.

Я стоял у подножья скалы, без виноградной лозы и перстня, которых у меня требовали, униженный в душе молчанием моря, захмелевший от усталости, избитый солнцем… Стоя на своем пьедестале, амазонка кричала: «Быстрее! Быстрее!». Мир стал красным и вращался все быстрее. Его огни образовывали вокруг меня водоворот. «Быстрее! Быстрее!». Силы покидали меня, голова падала, словно бодаясь. Я протянул руки, чтобы ухватиться за скалу: она стала мягкой, словно облако. Под облаком клокотала ярко-красная яма…

Когда я вернулся из забытья, оказалось, что я лежу на спине в тени, отбрасываемой коляской. Алики опускала в бывшее в ней ведро кусок ткани, а затем прижимала его к моей голове.

– Я потерял сознание? – спросил я, как человек, который провинился.

– Ты – не первый, кто падает без сил в конце состязания…

Она произнесла еще какие-то слова, но их поглотил гул, стоявший у меня в ушах.

По груди у меня текла вода. Я чувствовал холод. «Неужели я умру?». Впрочем, это меня не заботило!

– Не бойся! Ничего страшного с тобой не случилось.

– Я хочу умереть. Жить я не достоин.

– И это теперь, когда ты принадлежишь мне по обету?

В голове у меня мгновенно просветлело. «Так я не осужден?».

– Думаешь, все принесли перстень? – продолжала Алики. – Перстень – значит посвятить свою жизнь.

– Значит, ты меня любишь?

– Я скажу тебе это при возвращении: в ту минуту, когда