Безмолвие тишины - Анна Александровна Козырева
— Каких Всадников? — невольно вырвалось у Васятки-подростка, затаившегося на лежанке в закуте за печкой.
Мальчик подхватился и по-хозяйски сноровисто запалил новую лучину: слабыми пятнами заиграло пламя на тёмных стенах.
Старуха, устремившись взором за оконную темь, где ночь лунная и холодная, казалось, ничего не слышала. Продолжила голосом глухим, осторожным:
— Старики книги древние перечитывали и всё-то отгадать пытались, что же всё то значит. Про цифры сразу спомнили…
— Про какие цифры? — пугливо ёжась, опередила вопросом старшая из сестёр Любочка, в глазах которой зажглось общее любопытство.
— А такие страшные цифры, про которые ещё Иоанн предупреждал.
Мать, невольно поглощённая наравне с детьми вниманием, не выдержала:
— Какой Иоанн? Старец, да?
— Зачем же старец? Сам апостол Иоанн. И пошло на земле слухом, что скоро-скоро будет конец света. И верили. А как не поверишь, когда тако-то творится? — старуха глубоко вздохнула.
— Вруха ты! — осмыслив сказанное, поверить старой Сошке Васятка не хотел. — У тебя на всё всегда целый мешок сказок.
Сестрёнки с ним не то что были не согласны, но, похоже, и не слышали его, ибо с детским доверием таращились на сказительницу и чуть не хором прошептали:
— А Всадники кто?
— Всадники-то? — переспросила тётка Сошка. Вновь глубоко вздохнула. — Война, мор да голод, страданья людям… Вот те Всадники-то и есть.
— А Зверь тогда кто? — вновь недоверчиво вклинился подросток.
— Тута и гадать неча. Гитлер-то и есть тот зверь-антихрист на погибель нашу, — старуха, чувствуя общую тревогу, оборвала свой сказ: — Ну всё, хватит уж!
— Побьёт Красная армия твоего зверя! Вот увидишь, побьёт! — запальчиво выкрикнул подросток из своего закута.
— Я рази спорю? И я говорю, что бьются наши с ворогом насмерть, — отозвалась с ходу старая женщина.
Тусклые поначалу глаза Насти замокрели, и она с неуловимой обидой ли, надеждой ли вяло проговорила:
— Сошка, не пойму, где у тебя правда, а где ложь.
— А и зачем понимать? Одному и правда — за ложь, а другому ложь — за правду.
— Так-то оно так, — выдохнула сокрушённо Настя, но старуху укорила: — Баламутишь мою ребятню своими сказками.
— А чем плохо? Им мои сказки слаще мёду сичас, — сказала та твёрдо, убедительно.
— И то верно, — не сопротивляясь, согласилась женщина. — Забываются хоть как-то… Может, и для меня придумаешь сказочку, чтоб забыться.
Тётка Сошка не отозвалась. Поднялась с лавки, где просидела весь вечер. Сообщила:
— Спать вам всем пора. Притомилась я: побегу до дому.
Старуха ушла, а притихшие и настороженные девочки, мать которых оставила, бесшумными, безвольными тенями замерли на скамейке.
— Чё сидите, мальва? Вон на печку спать! — брат прогнал сестрёнок, и те шустро, всколыхнув ситцевую завеску, спрятались на полатях. Угомонились. Замерли.
Настя двигалась по избе тихо и осторожно, суеверно и тревожно поглядывая в заваленные снегом окна, а там угадывалась тишина — глухая и пустынная. Такая забытая, вроде как мирная. Только показалось вдруг, что сквозь мёрзлые стёкла кто-то пялится в избу дозорящим взглядом, что напугало. Улеглась наконец и она.
Слышно было сопение уснувших девочек. Кто-то бессвязно и торопливо бормотал. Прислушалась. Лизка, но слов не разобрала. Вздохнула.
— Васятка, — позвала негромко.
Отозвался.
— Вьюшку-то, верно, до конца закрыть надо, — напомнила.
Мальчик оставил закут. Тронул ладонью выпирающее в темноте чело печи: кирпичи держат недавнее тепло. Отодвинул заслонку. Заглянул в устье, где угли, остывая, подёргивались красноватым пеплом.
— Подождать бы надо, — уверенно ответил сын.
— Смотри не проворонь, а то выстудишь избу, — выказала беспокойство мать.
— Спи, мам, не провороню, — успокоил подросток.
Что-то неясное тревожило её, но понять что, как ни напрягалась, Настя не могла.
Положила руку на свой грузный живот, пытаясь послушать, что там внутри, но и там всё замерло. В который раз снова прикинула срок, и вновь получалось, что ещё вроде как рано. Ошибиться в подсчётах беременная не могла! Женщина заставила себя успокоиться и уснуть.
2
Кончился истекающий тревогами и заботами день. Воцарилась короткая напряжённая тишина, а боль внезапно ударила в поясницу. Боль выматывающая и всякий раз спасительно забываемая.
Настя резко проснулась. Боль появлялась и отпускала, но легче становилось всё реже и реже, и в тот краткий миг беременная негромко позвала:
— Вася! Васенька, сыночка!
А он уже рядом. Стоит в смятении. Пугает подростка истощённое болью лицо матери. Глаза округлились: в них ужас и жалость.
— Беги, сынок, до тётки Сошки. Зови её. Пора, знать, мне пришла, — простонала мать через силу.
Стремглав выскочил мальчишка за дверь, дохнувшую в широкую щель морозным дымом в глухое жилище. Вслед ему визгливо отозвалась ударом о косяк дверная скоба.
Настя поднялась с постели. Раскачиваясь и спотыкаясь, побрела по избе. Внутри раздутого живота стучало, кружило. Не выдержала и вновь легла. Грузно свалилась прямо на пол, успев под себя бросить что-то с гвоздя.
Тяжёлым тёмным пятном нависал над ней потолок. Казалось, что вот-вот и опустится, вот-вот и раздавит её.
Было больно…
Лежать стало совсем невыносимо, и женщина с трудом поднялась: старая мужнина поддёвка, на которой лежала, проползла за ней следом.
Снова бестолково покружилась по дому. Но успела осознанно из сундука, грузным боком выступавшего из-за светлой в темноте печи, вытащить заготовленный ранее узелок.
Лохматая головёнка высунулась из-под занавески с печи — цыкнула, прогнала, отстранённо догадавшись, что, верно, Любонька мамку чутко сторожит.
Больно…
И разметалась на изношенной, но стойко сохранившей мужнин запах поддёвке, и снова боль согнула в неестественную позу. Приостановилась вроде бы как. Да нет! Ой, как рвётся на волю дитятко! Как же просится оно жить! Сейчас, милое, сейчас.
Встретила улица морозной тишиной, сгущающейся лунной синь-водой.
Народившаяся в эту стылую ночь луна видна сквозь густой пепел холодных седых туч. Кружатся тучи, а сквозь частые прорывы их хоровода, от самой луны, кто-то в белом поманил оцепеневшего Ваську тонкой прозрачной рукой.
Идёт от тучи к туче и манит, и зовёт к себе…
Красивая…
Обомлел от страха и озяб. Жутко ему, а вокруг тихо, пустынно, одиноко. Притаилась сама по себе деревня рядами чёрных изб, укрылась в ночи.
Добежал мальчик до сутулого приземистого домика с наглухо засугробившимся единственным окном. Беспорядочно забарабанил ногой в дверь, и точно так же колотилось смущённое сердечко. Режет тишину стуком, пугает, а сам глаз отвести от луны не может. Хоть и оробел, отвернуться боится: красивая всё манит, всё зовёт…
