Безмолвие тишины - Анна Александровна Козырева
Сестрёнки прижались к нему, сдавили, однако мальчик, не ощущая обрушившейся на него тяжести, успокоил их. Вскоре, благодарные и счастливые от его внимания, девочки сонно засопели. Быстро сморил сон и самого Васятку.
Тем временем по улице, храпя и надрываясь, вороная лошадь несла седока. У маленького окна лошадь приостановила бег, уткнулась большой мордой в заиндевелое окно. Горячий пар её ноздрей мгновенно растопил плотную корку изморози, и, слившись с ночной темнотой, лошадиная морда была незаметна из дома.
Никто за суетой не обратил внимания, что зачернело окно, голое от снежных наростов, и что кто-то тёмный, с глубоко ввалившимися глазами пристально наблюдает за ними.
Утром, когда лошадь с рассветом ускакала и унесла своего всадника, — окно вновь затянуло белым мохнатым узором.
Мор… Голод… Холод… Война…
Всю ночь напролёт провозилась с роженицей тётка Сошка.
Тяжёлые на вид, скрюченные подагрой руки её ласково и нежно двигались по телу роженицы. Оказавшиеся такими лёгкими и добрыми, они помогали и успокаивали.
И долго ещё в доме, напряжённо насторожившись, стояла тишина, которая ждала.
И под раннее-раннее утро, когда звёзды на небе побледнели, но ещё продолжали хороводить, грузным измученным животом Настя вздрогнула, напряглась, потом ещё раз и ещё… И мощный, насыщенный жизнью крик заполнил собой каждую щель в избе.
Ему было тесно, и живой крик новорождённого человека выбросился наружу, где пронзил затаённую тишину ночи и умчался в напряжённый мрак, а маленькое, утомлённое трудом рождения и только что взбудоражившее дольний мир тельце уменьшилось в старушечьих ладонях, чувствующих влажность и трепетность его.
— Кто, Сошка, кто? Сын? Сыночка, да? — вопрошала Настя.
Мать пыталась приподнять голову и вглядеться туда, где возилась старуха. И та, вскинув над ней ребёнка, ответила:
— Кабы сын… Девка! Мало их у тебя, прости мя, Осподи.
Не веря ей, Настя жадным взглядом выискивала на крохотном тельце, ещё связанном с ней толстой белой пуповиной, подтверждение обратного.
Упорно не веря в действительность, утомлённая последним рывком измождённого нутра, словно моля и одновременно извиняясь, выдавила из себя:
— Ваня сынишку хотел, очень сына ждал… Надеялся, что, когда вернётся с фронту, тот его встречать побегит…
* * *
И в тот же миг под теми же звёздами на перепаханном войной снежном поле был убит солдат.
— Ива-а-ан! — чей-то, только что бывший знакомым, голос исчезал, распадалось его имя на долгие «а» и тоже исчезало.
Слишком долго падал он, запнувшись обо что-то невидимое и острое, а земля раскачивалась под ним, убегала из-под ног, отталкивая его и не желая принимать, а когда он наконец сумел упасть на спину, обманув тем кружение, земля враз успокоилась.
Только где-то очень-очень высоко над ним продолжало кружиться небо — звёздное, высвеченное пожарищем боя, однако он не мог уже узнать, какого оно цвета. И лишь одно ещё отличал в бешеном непонятном круговороте — лица, такие знакомые и такие далёкие.
«Настя!.. Детки!.. Вы это?… Вы!.. А это кто ж такой махонький? И вроде как плачет?… Плач слышу…»
Вот сейчас он встанет и остановит эту круговерть.
«Сейчас… я… сейчас вот…»
— Ива-ан… — снова рассыпалось над ним.
«Настя!.. Настюшка, ты?… Слышу, слышу я… Вот только поднимусь… Сейчас вот подни…»
Рассыпалось имя и исчезло навсегда.
— Иван! — наклонившийся над ним неуверенно позвал ещё раз, но не долетело его слово до мёртвого, а, твёрдое и внятное, повисло в воздухе.
Удивительно светлое для такой ночи небо отражали застывшие голубые глаза. И живой солдат поспешил прикрыть их.
4
Бледное безликое солнце подглядывало в окна, освещая закоптелые унылые стены и низкий потолок. Необычайно белой тенью отложило солнце прямоугольник одного из окон. Вытянувшись через середину маленькой горницы и приподняв будто голову, верхнюю часть свою белая тень отпечатала на грязном боку печи, где сидела Настя. Спиной она прислонилась к зыбкому теплу, а на руках держала малышку, часто моргавшую мутными слабыми глазками и больно сосившую грудь.
Малышка вскоре утомилась, кончила причмокивать и выпустила изо рта коричневый морщинистый сосок. Успокоилась. Мать устало выдохнула, убрала дряблую грудь и тоже затихла. Расслабилась. Прикрыла глаза.
В доме было тихо, мертво, а белая тень беззвучно и медленно тянулась к Насте: вот легла на колени и, переждав мгновение, поползла выше.
Женщина, погружённая в мир тревог, мир переживаний, давно не покидающих её, застыла. Она боялась думать о дне завтрашнем, горестно радуясь каждому прожитому дню.
Временами, чтобы как-то отвлечься, Настя пыталась ловить в памяти ту слабую нить, связующую с жизнью прошлой, давней, мирной, однако сделать этого почти никогда не удавалось, — и эта немощь ранила ещё сильнее, ибо каждодневная действительность подавляла, морозила измученную и без того душу.
— Есть кто живой? — тётка Сошка скрипнула входной дверью, валко прошаркала по полу и заглянула в горницу, где давно вылинявшие и потускневшие полотнища занавесок на дверях и полатях резко подчёркивали убогость и беду.
Хозяйка посмотрела на вошедшую безучастно, равнодушно и продолжала сидеть, как сидела, согбенно и подавленно.
Старуха, увидев Настю, высвеченную в полумраке, словно застывшую под тяжестью придавившего её креста, образованного переплетением рамы, замерла на пороге. Приняв необычное видение за горестное знамение, потрясённая этим тётка Сошка быстро-быстро перекрестилась и только затем ступила в комнату.
Настя встала — и раскололось белое пятно тени, однако старухе продолжало грезиться, что крест, переместившись на спину, намертво впился и низко придавил женщину к полу.
Мать уложила ребёнка в зыбку. Грузно упала на кровать и, покачивая колыбельку, попыталась что-то напеть слабым голосом.
Тётка Сошка осторожно и суеверно передвинула табурет, на котором сидела хозяйка, и только потом примостилась на него:
— Где все-то?
— На улицу отправила, а то всё в избе да в избе. Скоро, как картофельные ростки, побледнеют от страха, — Настя глубоко вздохнула. Помолчала. Продолжила: — Ваську к Малашенковым за лошадью послала. Вечор договорилась взять её. Хочу раз-другой съездить за сушняком, топить-то скоро нечем будет. — Замолчала.
Они так и сидели молча, оборвав в себе все слова и мысли, словно боясь ненароком спугнуть тревожные, изменчивые тени, блуждающие в доме. Наконец старуха тихо спросила:
— Девчонку-то не надумали, как назвать-то? Евдокия Плющиха вот скоро.
— Недосуг об том думать. Может, помрёт, слабенькая вон какая. Время-то сичас не для жизни. Если останется жить, то и имя будет. Без имени не останется, поди, — помолчав, через глубокий вздох добавила: — Младшие вроде как Наташкой кличут. А мне всё равно. Давно жизня стала нестерпима: оледенело сердце и стянулось. И нет ничего мучительнее, как голодные дети. Одни думки и
