Три поколения железнодорожников - Хван Согён

не сказал, а его лицо стало таким же отстраненным и невыразительным, каким оно бывало обычно. Ли Ичхоль подскочил и вышел из главной спальни. Лежа в дальней спальне без света, он по тихому похрапыванию понял, что отец заснул. Зажег вместо электрической лампы свечу, устроился на животе и, раскрыв тетрадку, жирно подчеркнул заголовок короткого комментария, а потом перечитал написанное. Дойдя до самого нижнего абзаца, касавшегося форм стачечной борьбы, Ли Ичхоль принялся писать собственный комментарий. Он несколько раз обсуждал подобные вопросы с Ан Тэгилем и Пан Учханом. Ичхоль не знал, имелась ли за пределами завода какая-нибудь вышестоящая организация, но смутно догадывался, что Ан Тэгиль мог выполнять роль связного. Он не знал, существовали ли вовне такие же ответственные за работу, как внутри. Вероятно, подобные люди контактировали с представителями других предприятий Кёнсона. Насколько ему было известно, партии в Корее функционировали по несколько месяцев, пока их члены не оказывались арестованы колониальными органами, отвечавшими за «общественное спокойствие». Псевдоинтеллигенты объединялись во фракции, собирались на междусобойчики и разбегались. Торопясь наладить связи с местными рабочими и крестьянами, они создавали организации, которые предлагали лишь лозунги, и тут же попадали под арест, не успев изменить ничью жизнь. Декабрьская резолюция Коминтерна [49] жестко критиковала идеализм мелкобуржуазной интеллигенции и фракционизм, сопровождалась постановлением о роспуске существовавших в Корее партийных организаций с целью последующего их объединения. Благодаря Ан Тэгилю Ли Ичхоль узнал, в чем разница между национал-реформизмом и движением за создание красных профсоюзов. Ичхоль глубоко проникся рассказом Ана о том, как в «Синганхве», объединявшем правых и левых, правое националистическое крыло взяло курс на достижение автономии от Японии, а социалисты выступили против оппортунизма и даже предложили распустить общество.

Син Кыми помнила события тех лет во всех подробностях. Она много раз рассказывала внуку Ли Чино о временах, когда она вышла замуж за его деда Ли Ильчхоля. К счастью, ее сын Ли Чисан последовал за отцом и, еле выжив в сумбуре войны, смог кое о чем сообщить. Казалось, Син Кыми, проведя в разлуке с мужем более полувека и дожив до девяноста с лишним лет, старательно хранила в памяти его молодой облик.

– Твой прадед тогда еще жил на рыночном перекрестке. После того как мы поженились, муж устроился на железную дорогу, и мы все переехали в городок железнодорожников в Тансане. Прожили там, неверное, три-четыре года. Однако твой прадед никак не мог забыть свою мастерскую, и нам пришлось перебраться в поселок Сэнмаль, в дом твоей двоюродной прабабушки Магым. Она к тому времени уже переселилась в Маньчжурию.

– Бабушка, а как вы с дедушкой познакомились? Ну, то есть… У вас был брак по сватовству? Или по любви?

Син Кыми беззвучно засмеялась и ответила:

– Мы же не деревенские, сватать нас было некому. Но и такого, чтобы мы встретились на улице взглядами, влюбились друг в друга и поженились, тоже не было.

– Так как же вы поженились?

Бабушка снова засмеялась, прикрыв рот рукой:

– Можешь считать, наполовину так, наполовину эдак.

Получалось, наполовину по сватовству, наполовину по любви, Чино продолжал приставать с расспросами, и бабушка наконец решила вспомнить про мужниного младшего брата Ли Ичхоля:

– Ты, наверное, слышал, что мой деверь был коммунистом?

Только повзрослев, Чино узнал значение последнего слова. С тех пор он, бывало, с горечью думал о том, что его будущее оказалось заранее определено – он мог стать только рабочим, и никем другим. Его дедушка бежал на север, и отец последовал за ним – был ранен, взят в плен южанами и освобожден как антикоммунист [50]. Еще в колониальный период двоюродный дедушка-коммунист, не дождавшись освобождения страны, сгинул в тюрьме. Возможно, выбор дедушки тоже был предрешен? И так же давным-давно был предрешен отстраненный, невыразительный нейтралитет Ли Пэнмана?

5

Син Кыми тогда каждое воскресенье ходила в церковь. Эта женщина, которая всегда готова была чему-нибудь учиться, устроилась на текстильную фабрику, прельстившись возможностью ускоренно пройти там курс женской старшей школы. Син Кыми завидовала тем, кто в профессиональных училищах или в японских университетах учился читать и писать по-английски. И, когда подруга пригласила ее в церковь на занятия по чтению англоязычной Библии, начала ходить на них. В церкви помимо корейского пастора служила супружеская чета миссионеров из Америки – жена, которую звали Мэри, вела занятия по чтению Библии. Занятия проводились дважды в неделю: по средам и воскресеньям. По средам в течение часа после вечерней службы, в воскресенье в течение часа после дневной службы. Син Кыми тогда уже прошла на фабрике трехлетний курс старшей школы и имела больше свободного времени, чем прежде. Она была достойной постоянной работницей и бригадиром, могла бы ходить на фабрику из собственного дома при наличии такового. Но она предпочла остаться в двухместной комнате в общежитии: это было не слишком удобно, зато позволяло экономить не только на проживании, но и на питании. Комендантша, получив письменное подтверждение из церкви, разрешила Син Кыми покидать общежитие. Церковь располагалась достаточно далеко от фабрики и представляла собой новое кирпичное задние у холма Онгималь по другую сторону вокзала Ёндынпхо, за рыночным перекрестком. Впоследствии, когда при церкви открыли детский сад, Син Кыми очень жалела, что не могла водить туда Чисана. Как бы то ни было, по воскресеньям она до полудня шла на службу, а после полудня – на занятия по чтению Библии, потом где-нибудь ела, а иногда смотрела на рынке кинокартину, или японскую «новую драму», или спектакль-боевик о самураях. По средам занятия заканчивались после девяти вечера, и Син Кыми приходилось быстренько бежать, чтобы успеть вернуться в общежитие до отбоя. В такие часы ей на пути, за исключением окрестностей привокзальной площади, почти не встречались люди. Летом, конечно, было много прохожих и жителей, вышедших из своих домов в переулки, но в ненастные и холодные дни кругом стояла глухая тишина, которая пугала. Тогда, как и сейчас, следовало больше опасаться людей, чем призраков. Однажды Син Кыми вышла из церкви и зашагала в общежитие, как вдруг издалека в одном с ней направлении двинулась черная тень и принялась постепенно сокращать дистанцию. На рыночном перекрестке, где еще мелькали прохожие, Син Кыми остановилась и стала ждать. Ее преследователем оказался парень в наглухо застегнутой спецовке цвета хаки. У него был непримечательный вид рабочего, возвращавшегося с одного из окрестных предприятий домой. Парень не прошел мимо Син Кыми, а остановился в пяти-шести шагах и, отвернувшись, в замешательстве закурил папиросу. Но Син Кыми была не робкого десятка, она бесстрашно приблизилась к нему и