Бумеры, или Мы и девяностые - Кира Анатольевна Грозная

В курилку спускается придурок Майкл, он же Мишка Сиротин, с девушкой из Боливии. У Майкла в ухе серьга, на голове — вязаный колпак. Чередующиеся чёрные и белые полосы, чёрный помпон. Майкл сам связал колпак, чем хвастается каждому. На глазу у Майкла — бутафорская чёрная повязка. Подруги едва сдерживают улыбки, разом вспомнив, как Майкл, явившись в этой повязке на экзамен к Белинской, поведал жалостливую историю о потере глаза в пьяной драке и выцыганил четвёрку у сердобольной дамы. Девушку Майкла в универе зовут Лулу, хотя по паспорту она Иоланта.

Майкл и Лулу целуются, нас они будто бы не видят и не слышат.

Любаша рассказывает, как она выпила коньяку в номере у нового знакомого, и ей стало плохо, а потом она долго искала выход из ванной комнаты. Наконец Любаша попыталась уйти, но дверь номера оказалась заперта на ключ. А когда она пролепетала, что должна предупредить маму, «жёсткий тип» протянул ей «Дельту»[4]: «Говори сколько нужно, не жмись». Любаша не стала никуда звонить…

Любаша всхлипывает, вытирает глаза и застывает, угрюмо глядя перед собой.

— И всё-таки, — первой подаёт голос Маша, — жизнь продолжается. Лишь бы не было проблем…

— Ты что имеешь в виду? — Любаша вопросительно смотрит на Машу.

— Лишь бы не СПИД…

— Мне и мама так сказала: «Доченька, не беспокойся: если кого родишь — вырастим. Только бы не СПИД».

Мы переглядываемся: вот так мама!

— А на сапоги она как отреагировала? — интересуется Ангелина. — Не советовала выбросить или пожертвовать кому-нибудь? Ведь это всё равно что шальные деньги.

На бледном лице Любаши проявляется улыбка:

— Девчонки, а сапоги-то я забыла! Нашла ключ и сбежала от него под утро… Без сапог!

И тут мы все хохочем, как будто Ангелина разрядила обстановку, позволив нам увидеть смешное в ужасной истории. Но через мгновение Любаша серьёзнеет и говорит:

— Знаете, а мне ведь они и не были нужны, сапоги эти. Куда и с чем я буду их носить? Я и не хотела такого подарка. А почему поехала с Олегом? Наверное, просто хотелось сделать что-то с собой. Чтобы весь мир виделся по-другому, и вы казались мне другими, и я сама… Понимаете?

Любаша обводит нас взглядом, и в глазах одной из нас неожиданно улавливает полное понимание. «Всё в порядке, — сигналят ей глаза, — спасибо, что осмелилась об этом сказать вслух». Затем две пары глаз расходятся, как заговорщики после тайной сходки по разным улочкам.

Исповедь Любаши становится событием дня, вытеснив прочие заботы. Естественно, оставшиеся занятия мы коллегиально решаем прогулять.

— Вот и хорошо, а то мне к маме в больницу надо, — говорит Маша.

И, не удержавшись, выпаливает:

— А всё-таки, Любка, ты — безбашенная. Ему ничего не стоит тебя найти. Вот придёт в универ и предъявит: как посмела сбежать? Что ты делать будешь?

— Ну, хватит, — неожиданно резко обрывает Машу Софа. — На ней и так лица нет.

— Я просто спросила, что она будет делать, — пожимает плечами Маша. — Любка теперь должна быть готова ко всему. Ведь это бандит. Она вляпалась в криминальную историю. Её жизнь уже не вернётся в прежнее русло… А ты предпочла бы делать вид, что всё по-старому?

— Не пугай, прекрати, и так плохо! — кричит Любаша, и в голосе снова звенят слёзы.

— Жестокая ты, Машка, — замечает Люся.

— Зато вы все добрые. Зачем ещё одна такая? Я просто хочу, чтобы Любка была готова ко всему. А то вдруг ей придётся уносить ноги вместе со своей распрекрасной мамой?

— Ей сейчас нужно сострадание, а не новая встряска, — наставительно замечает Ангелина.

— А ты, сестра богомольная, вообще замолчи, — огрызается Маша.

И нарочито гнусавым голосом выводит:

— Сестра-а богомольная пела песню крамольную, песню фриво-ольную…

Мы растерянно переглядываемся.

— Слушай, ну, нельзя же так, — наконец произносит Люся. — Этим ты не поможешь маме.

И, взглянув в глаза подруги, замолкает. Лицо Маши искажено. Она не говорит, а выплёвывает:

— Я, кажется, не жалуюсь и не скулю полдня, как некоторые. Поэтому не суйтесь, куда не надо. Поняли, вы все?

Мы молчим. И даже Софа, вечная миротворица, притихла, прижавшись к Любашиному плечу.

А Маша неожиданно чувствует: отпустило, полегчало.

— Ладно, хватит. Пошли, — бросает она, первой поднимаясь с места.

Мы выходим на улицу. У каждой тяжело на душе, погано.

— Ты куда? Домой? — тихонько спрашивает Ангелина Любашу. — Давай я тебя провожу. Я не тороплюсь.

— С удовольствием. Может, и на чай заскочишь?

— Можно, но только…

Ангелина понижает голос. Теперь Софа, Люся и Маша не могут разобрать ни слова.

— Давай и мы посидим где-нибудь, — предлагает Софа Люсе. — В галерее на Гостинке, например. А то Машка едет в больницу, а Геля — Любку исповедовать. Тоска-то какая…

— Пошли, — сразу соглашается Люся.

— Ну, пока, девчонки.

— Пока, пока!

Кажется Маше, или поцелуи, которыми подруги обмениваются сегодня, холоднее и суше обычного? Впрочем, Маша не склонна к рефлексии. Ей пора.

Январский колючий ветер усиливается. Сверху, как из разорванного мешка, валит мокрый снег, превращаясь в кашицу на наледи. Маша, надвинув на щёки пуховый платок, ускоряет шаги. Пройдя метров двадцать, девушка оборачивается, закрывается рукой от ледяной крупы. В сумерках ещё видны спешащие фигурки. Люся уходит с Софой. Любаша и Ангелина, взявшись за руки, бегут на автобус.

«Тёмненькие пошли направо, светленькие — налево. А ты, никакая, дуй вперёд в гордом одиночестве, — думает Маша с горькой самоиронией. — Что ж, туда тебе и дорога».

Она торопится в больницу. Сегодня в отделении дежурит мамин лечащий врач, и Маше необходимо с ним встретиться.

Люся и Софа идут по тёмной улице, не чувствуя холода, так их согревает душевное единение. И предвкушение того, как они расскажут друг другу всё. Самое главное и сокровенное.

— Ты помнишь, как мы встретились впервые? — вдруг нарушает молчание Софа. — Я подошла к тебе и спросила, как пройти в приёмную комиссию…

— Да, а потом на нас налетела сзади Машка и обеих хлопнула по спине: «Провинциалочки, давайте провожу!»

— Точно! Машка потом признавалась, что хотела завести подруг из глубинки. Чтобы было кого опекать.

— Нет, чтобы было кем командовать, — угрюмо говорит Люся. — Вот тут-то мы её и обломали.

Перед глазами Люси вдруг встают четыре абитуриентки. Тихая, немного пришибленная Софа в чёрном костюме стрейч, похожая на сосисочку, обтянутую целлофаном. Роскошная Ангелина с расплетённой косой, в сарафане из крашеного льна. Хохочущая Машка с вампирским алым ртом, в красном платье с корсетным поясом. И Любаша, одетая в брюки и кофточку немыслимой гаммы, со вздёрнутым носиком и очаровательными конопушками, льнущая к Машке, порабощённая