Другая ветвь - Еспер Вун-Сун

— Тут я буду жить до конца своих дней.

Построил он себе гнездо, ловил рыбу в море, неспешно прогуливался по своему зеленому острову — хорошо!

И вот однажды он встретил другого журавля. То есть журавлиху. Никого прекраснее он даже во сне не видел. И, понятно, тут же влюбился от острия клюва до кончика хвоста. Но самое главное — их чувства были взаимны.

Журавль и журавлиха проводили вместе день и ночь, от одной полной луны до другой. Это было лучшее, что случилось с журавлем в его жизни.

— Хочешь, построим гнездо еще больше и красивее прежнего? — спросил он как-то. — Заведем здоровых и сильных птенцов, станем жить вместе до конца наших дней…

— Ничего в мире мне не хотелось бы больше, — ответила журавлиха. — Но прежде ответь на один вопрос.

— Да, конечно, — кивнул журавль; он уже начал планировать и постройку нового гнезда, и совместную жизнь.

— Любишь ли ты меня всем своим сердцем? — вот какой вопрос был у журавлихи.

Журавль мог бы просто ответить «да», но что-то его остановило. У него ведь не было сердца, он его крысе отдал. Поэтому он ничего не сказал.

Поскольку журавль молчал, журавлиха начала плакать. Поплакав, она улетела. Журавль стоял и смотрел, как журавлиха становилась все меньше и меньше, пока совсем не исчезла в синеве неба.

С того дня журавль перестал летать. Он построил гнездо на земле, а когда ему хотелось рыбы, он подходил к кромке воды и ловил, что попадалось. В тот момент, когда он наклонялся над водой, он мельком видел другого журавля. Но потом разбивал воду клювом, вытаскивал рыбу и снова оставался один.

Годы уже не шли, а тянулись. Клюв его утратил остроту. Журавль стал старым и седым — такое и у птиц бывает. И вот однажды он разбил воду, но у него уже недостало сил вытащить клюв обратно.

24

Ингеборг вытаскивает пустой эмалированный тазик для умывания из шкафчика, идет с ним через комнату, ставит его в ногах кровати вверх дном. Собирает книги и складывает их стопкой на тазике. Сверху помещает керосиновую лампу. Проверив, устойчиво ли сооружение, подкручивает колесико в основании лампы. Наблюдает, как пульсирует и растет с легким шипением язычок пламени. Черная струйка дыма поднимается над круглым выходным отверстием в колбе, и Ингеборг приоткрывает окно в крыше. Потом встает напротив зеркала в нижней рубашке. Ее лицо — сплошные резкие контрасты между желтоватым светом и черными тенями.

Она не знает, что ожидала увидеть, но, когда слышит скрип ступеней на лестнице, ведущей в чердачную комнату, замечает, что половинка ее рта улыбается в желтом пятне, лежащем от скулы до носа. «Это он», — думает она.

Свет и тени движутся, когда Ингеборг поднимает руки и поправляет волосы. Она поворачивается кругом, будто ищет в комнате что-то важное, вот только забыла что. Потом садится на край кровати и втискивает ладони между колен. Когда под ногой того, кто на лестнице, взвизгивает плохо закрепленная половица, она внезапно осознает со всей ясностью, насколько нелепа ее мысль. Как он может пробраться незаметно с улицы на чердак, пройти через весь старый скрипучий дом, чтобы повидаться с ней? Не говоря уж о том, чтобы получить на это благословение всех жильцов дома!

Дверь открывается, и показывается светловолосая голова. В попытке защититься она на мгновение сжимается в комок.

— Добрый вечер, сестра, — говорит Петер, широко улыбаясь.

Ингеборг выпрямляется. В тот день, когда он придет, его шаги не будут такими тяжелыми. Он, конечно, совсем не привидение, но ходит, словно призрак. Он движется бесшумно.

— Как дела? — спрашивает Петер тем же нарочито дружелюбным тоном.

— Хорошо, только устала немного. А у тебя?

Братец не отвечает, но удивленно рассматривает конструкцию из тазика, книг и керосиновой лампы. Ингеборг видит: его раздражает, что он не может угадать ее назначение. Петер на год младше ее, и с ним из всех братьев и сестер у нее было больше всего общего. Они играли вместе, хотя теперь кажется, что это происходило в какой-то другой жизни. Теперь они обычно уделяют друг другу не больше внимания, чем пассажиры, едущие в одном трамвае. Бывает, Петер неделями ее игнорирует, а потом вдруг обращается к ней как ни в чем не бывало. А когда она начинает отвечать, он смотрит на нее с издевательским удивлением в глазах, словно не понимает, что она вообще делает в доме.

— Немного устала, ну-ну, — говорит Петер и снова улыбается. — Понятно.

Петер смотрит на свой профиль в зеркале. Выпячивает грудь с преувеличенно серьезной миной.

Петер — единственный в семье, кого Ингеборг ударила. Много лет назад она залепила братцу пощечину, потому что он взял ее коллекцию стеклянных бусин и выбросил в колодец на заднем дворе. Колодец был закрыт, и он не поленился пробить булыжником дыру между досками, чтобы побросать бусины вниз. Но больнее всего было от того, что она сама показала ему свое сокровище — стеклянные шарики, и он, конечно же, понял, как они ей дороги. Более того, она позволила ему подержать их. Позднее ей пришлось объясняться перед Теодором и Дортеей Кристиной. Петер сидел на стуле повесив голову и куксился. Никто прямо не сказал, что между братом и сестрой есть разница, и все же нотации и поучения родителей были преподнесены так, что Ингеборг в очередной раз почувствовала неуверенность. Ей пришлось извиниться. Ей! Петер не ответил и даже не смотрел на нее, но, когда она выходила из гостиной, он немного разжал пальцы — так, чтобы она увидела бусину на ладони. Ее любимую, янтарную… Он сжал кулак и улыбнулся, словно знал, что ей хочется кричать, но она не может произнести и звука. Она никогда больше не видела этой бусины.

«Что у тебя на сей раз в кулаке?» — думает она и чувствует, как начинают потеть ее руки. Петер поворачивается к ней.

— Я видел тебя на валу.

Ингеборг рада, что керосиновая лампа стоит так, что все ее лицо, кроме лба, находится в тени. Лицо Петера разделено тенью надвое, граница проходит через лоб, нос, губы и подбородок. Темная половина, пусть и ненамного, больше освещенной. Кровь шумит в ушах, нужно что-то ответить, но она думает только о нем. О Сане. Его черты тонкие, как у фарфоровой куклы. А эта кожа!

Взгляд ненадолго задерживается на лице брата. В свете лампы поблескивает светлая щетина на одной щеке и половине подбородка. Переливаются волоски на тыльной стороне кисти и на предплечье под