Другая ветвь - Еспер Вун-Сун

Сань делает шаг вперед, но молодой человек вскидывает левую руку с торчащим вверх пальцем, пока вторая рука быстро пишет что-то черной перьевой ручкой. Сань вспоминает, как отец однажды выразился: неблагородно вот так подкрадываться к бумаге, словно зверь, подползающий к своей жертве под кустами, вместо того чтобы напасть честно, лицом к лицу. Настоящий китаец так не сделает. Сань стоит, сложив руки на груди, — кисти спрятаны в рукавах халата, кончики пальцев одной руки касаются локтя другой. У мужчины пшеничные волосы, приглаженные по обе стороны от широкого пробора с помощью помады. Брови над пенсне темные и кустистые. Нос большой, с широкими ноздрями и горбинкой, уши крупные. Лицо бледное, почти белое, и до сих пор незнакомец ни разу не поднял глаза.

Молодой человек перестает писать, но все еще согнут над бумагой, словно перечитывает написанное. Сань решается немного осмотреться. Перед письменным столом — шаткий стул. Окно в крыше широко открыто. Свежий воздух с улицы смешивается с острой вонью керосина и тяжелым, чуть сладковатым запахом еды. У стены под косым потолком притулилась узкая кровать с низкими спинками темного дерева. Через табурет у двери переброшено пальто, к стене прислонена трость, рядом стоит пара крепких сапог с носами, обращенными к центру комнаты.

— Пиши.

Мужчина выпрямляется, и Сань впервые видит его голубые глаза. За стеклами очков твердый настороженный взгляд.

— Пиши, — повторяет мужчина по-английски и подталкивает к нему листок.

Сань опускает руки и задерживает дыхание, быстро взвешивая ситуацию. До возвращения домой остается сто три дня. Сто три дня до воссоединения с семьей. Быть может, он вернется на бойню. Или откроет ресторан. Что ему предлагают подписать? Его продадут дальше? Или же они что-то пронюхали?

Лицо мужчины такое же непонятное, как и его язык. Выражение лиц европейцев трудно читать, но когда Сань делает шаг к письменному столу, он замечает, что человек этот, возможно, не так уж и молод. В чертах бледного лица — смесь щенячьей мягкости и строгости. Но подбородок тверд и четко выражен, как и глаза. Узкий маленький рот придает лицу обиженносердитое выражение.

Сань смотрит на письменный стол и, к своему удивлению, обнаруживает, что лист бумаги чист. Рядом лежит другой листок, покрытый волнистыми строчками текста.

— Попробуй написать что-нибудь, — говорит мужчина. — По-китайски.

— Что вы хотите, чтобы я написал? — спрашивает Сань.

— Что-нибудь поэтическое.

Мужчина в наглухо застегнутом сюртуке смотрит на него почти гневно. Если это западня, Сань ступает в нее обеими ногами. Он пишет первое, что приходит в голову. То, о чем он думал с тех пор, как вернулся вчера вечером в Тиволи, и всю дорогу через Копенгаген до этой комнаты на чердаке.

Ингеборг.

Пишет так, как, он считает, это должно писаться.

Сань откладывает ручку.

Мужчина поднимает листок и долго держит его перед собой. Саня не отпускает ощущение, будто он только что признался в убийстве. И у него нет ни малейшего представления о том, что произойдет дальше. Он снова думает об Ингеборг. О волосах, касающихся его щеки.

Наконец мужчина кладет листок Саня рядом со своим собственным, плотно исписанным. Сань уже понял, что тут не будет обследования, где снова пересчитают его зубы и измерят ширину глаз. Какое-то время мужчина сидит и сравниваег два листа бумаги. Внезапно он откидывается назад с довольным кивком. Машет рукой в сторону стула напротив — Сань должен сесть.

«Значит, я был прав, — думает Сань. — Значит, дело все же в ней. Во мне».

Но только он успевает опуститься на стул, как мужчина встает.

— Каков он, Китай? — спрашивает он.

Сань медлит, но наконец отвечает:

— Большой.

В уголках рта мужчины залегают насмешливые складки, прежде чем он говорит:

— Большой… но старый.

Сань кивает.

Мужчина двигает головой нервными рывками, взгляд остр, как у сокола. Он с отвращением машет рукой.

— Когда строили этот дом, — говорит он, — они просто лопались от гордости. Стояли, закинув голову, с раскрасневшимися лицами и думали: «Это величайшее и прекраснейшее, что можно создать». Но они ошибались. Не дом, а дерьмо. Его снесут. Быть может, еще до наступления осени. Может, и на следующий год, но его снесут, как вырывают изо рта гнилой зуб, и построят новый, еще выше. Через год наш разговор произошел бы в чердачной комнате еще ближе к небу. Если бы мы оба, конечно, — заметь! — успели бы выйти из старого дома, потому что им все равно, когда они сносят старье. Приходится самому уходить с дороги, если можешь…

— Кто — он»? — спрашивает Сань.

— Будущее, — отвечает мужчина.

Сань прищуривается. Ему кажется, он понимает большую часть из того, что мужчина говорит по-английски, но не понимает, в чем смысл всего этого.

Мужчина обходит вокруг стола и теперь стоит рядом с Са-нем, смотрит на него сверху вниз.

— Я вижу тебя, — говорит он. — Ты сидишь здесь, но ты… находишься в другом месте. Потому что я знаю, о чем ты думаешь.

«Что он знает?» — думает Сань. Судорожное беспокойство быстро распространяется от ступней по всему телу. Лицевые мускулы напрягаются, губы плотно сжимаются. И вдруг он снова чувствует ее губы, чувствует запах ее кожи. Взгляд падает на иероглифы, обозначающие Ингеборг, прежде чем упирается в сжатые кулаки мужчины прямо перед ним.

— Ты находишься далеко отсюда, — говорит мужчина, склоняет голову к плечу и обхватывает одной рукой подбородок.

Саню приходится откинуться на спинку стула, чтобы лучше видеть его.

— В сем-над-ца-том веке, — говорит мужчина. — Нет, скорее, в шест-над-ца-том…

Внезапно он наклоняется и вздергивает халат Саня вверх, чтобы рассмотреть его обувь. Сань чувствует запах пота и помады для волос. Мужчина, хмурится при виде сандалий Саня.

— Ты можешь ходить в них далеко?

— Я же сейчас здесь, — отвечает Сань.

Мужчина высокомерно смотрит на него.

— Не думай, что это делает тебя особенным.

Сань не отвечает.

— Чем ты занимался в Китае? — спрашивает мужчина.

По какой-то причине Сань не лжет, а отвечает:

— У моей семьи была бойня.

— Я обрабатываю мясо слов, — восклицает мужчина.

Сань кивает, хотя не очень-то понял, что мужчина имеет в виду. Он пытается представить семейную бойню. Внутренним взором обводит знакомое помещение, видит перед собой ножи и топоры, клетки с животными. Даже зарубки и порезы на колоде для рубки мяса всплывают в памяти.

— Что вы в Китае думаете о женщинах? — спрашивает мужчина.

«Он что, играет со мной?» — думает Сань и отвечает:

— Они красивые…

— …но глупые, —