Волк. Ложное воспоминание - Джим Харрисон

и к югу к палатке. Пожалуй, неплохая прогулка, предполагая выход на заре и снова предполагая, что не заблужусь. Выключил фонарик, лег на спальный мешок. Вроде бы теряю вес, или, может быть, просто жидкость от того, что не пью. Щупаю грудь, живот, медленно накопившиеся за годы валики жира. С наблюдательной точки 1970-го кажется, будто я с 1958 года передвигался не столько вперед, сколько вбок. Напечатал три чрезвычайно тоненьких книжки стихов, которые занимают на книжной полке приблизительно дюйм. Пережил ряд не слишком интересных нервных срывов. Прочитал, наверно, тысячу книг, не набравшись из них никакой мудрости. Больше не ношу с собой книг в качестве передвижного банка крови, слабительного, очищающего от печалей. Глотай при необходимости. Принимай, когда теряешься; крошка Бо-Пип[57] отыщет тебя, как отыскала всех своих барашков. Слышал о человеке, отыскивавшем мандалы, ездя в нью-йоркской подземке. Я стал скрывать прошлое до такой степени, что утратил к нему интерес. Причем будущее стало еще темнее. Не то чтоб я был недоволен или сильно расстраивался по поводу перспектив. Однажды задумал обойти Соединенные Штаты по периферии, запланировал еще поездки в Транссибирском экспрессе, в Восточном экспрессе, по следам Рембо в Африку. Но все эти намерения были осмеяны и исчезли из планов. В двадцать лет вновь очертя голову оттачивал у себя в спальне стрелы, когда кто-то внизу сообщил о намерении Айка[58] убрать нас из Кореи. Где и зачем Корея или Панмуньон? За плоским синим океаном на карте, за Марианским желобом. Остановка на Гавайях с голыми пупками. Знаю, что я каждый день, день за днем умираю. Со скоростью, измеряемой двадцатичетырехчасовыми единицами. Поехать в Иерусалим, увидеть, где ходил Христос. Оказывается, я до сих пор ортодоксальный христианин и верю во Второе пришествие. Лев Иуды[59]. До сих пор со страхом читаю последнюю книгу Библии, Книгу Откровения. Исчезло желание поболтать с Ганди или с Рамакришной. Годятся только Шекспир, Аполлинер, номинальный и робкий обмен информацией. Их заинтересует цветной телевизор, замороженные продукты – великие художники всегда питают страсть к частностям. Если увижу завтра волчьи следы, даже замечу волка, обнаружу невозможное логово, – это вряд ли изменит тот факт, что первая любовь меня предала. По-настоящему я горюю о мертвых и о перспективах катастрофического будущего, что легко укладывается в мое пристрастие к жизни в лесах. Деревья не ставят проблем; пусть даже дикая природа погублена, устроюсь на сотне акров, спрячусь, буду охранять ее воем, доведенным до совершенства в ходе оперных распевок. Буду вертеть самокрутки из табака «баглер», стану отшельником. На мой аванпост будут сбрасывать на парашютах старлеток для осеменения – бедные девочки бесцельно бродят часами, гадая, что это вообще за чертовщина, я крадусь следом, Рима-птицелов, оценивая полноту бедер. Спариваешься не однажды, а тысячи раз. Одной будет вполне достаточно, если отдашься ей, если способен чему-то отдаться. Это стремление кажется страшно атавистическим, никогда не испытывается дольше одного дня каждый раз, кроме периодов болезни, потом чудной червь снова зашевелится без всякого понятия о цели. Сижу, стараясь уловить новый звук, почти лай, но утробный. Возможно, медведь ночью трясет медовое дерево и его жалят в морду и в нос. Я однажды зимой срубил дерево с ульем, вялые, почти спавшие пчелы падали из летки на землю, почти мгновенно замерзая при температуре около нуля. Рубил топором, добравшись до медовых сотов, в конце концов служивших им пищей. Снял перчатку, зачерпнул горсть. Не очень хороший мед, почти затхлый, со вкусом гречихи. Сунул липкую руку обратно в перчатку и ушел в своих снегоступах. Подмечаешь летом медовые деревья, возвращаешься, когда достаточно похолодает, чтоб пчелы не жалили. Рабле называл влагалище горшком с медом, только, конечно, без пчел. Войдешь первый раз, сердце бездыханным молотом колотится в груди. Сексуальная жизнь как таковая не совсем еще атрофировалась при нашем прогрессе. На нас странно смотрели бы те, кто в прошлом деловито строил цивилизацию. Выделка кирпичей ничего не стоит, говорили они фараону в Египте перед долгой дорогой прочь и на север. Провожу ладонью по дулу ружья, думая о его безжалостной механике. Лики[60] бросался на оленя, закалывал каменным ножом, доказывая, что это возможно. Последним сверхутонченным видом спорта станет швыряние камней в звезды, когда население Земли достигнет пятидесяти миллиардов, и падающие обратно камни будут нести неразборчивую анонимную смерть. Я перевернулся в бессоннице, потянулся к воображаемой бутылке. Иисусу угодно, чтоб я был веселым ребенком, как солнечный лучик. Даже земля женского рода. Миллионы целуют ее каждый день, прежде чем это пришло в голову Раскольникову в знак покаяния. До сих пор растет настоящая трава. Девушка, которую ты знал в 1956 году, год продержалась на героине, пока ее не обнаружили в Ист-Ривер с почти оторванной головой. Не приговоры. Несчастье случается, если выкидываешь фокусы по привычке, когда мозги съежатся вроде моих от разнообразных трудов там и сям, в пастельных городских офисах. Хочется, чтобы пересечение линий нанесенных на карту маршрутов бродяжничества что-нибудь сказало, хотя я уверен, не скажет. Снаружи у палатки мышь или суслик. Боже, я тебе говорю, не нужна мне нынче полная луна, хочу, чтобы она закрылась. Читал про женщину, которая выла на холме Брукс, теперь залитом нефтью, заставленном цистернами и буровыми вышками, а волки ей отвечали. Серебряный свет проникает спереди в палатку. Я поднялся, согнувшись, зарядил ружье и выполз из палатки. Ни туч, ни легчайшего ветерка. Волчья ягода цветет в Карпатах. Прицелился из ружья в луну, спустил курок без выстрела, потом послал заряд в патронник, целясь в серую пятнистую область на лунной поверхности. Если сейчас выстрелить, до утра буду видеть синее пламя и слышать звук. Осторожно отпустил боек, добавил полено в костер, уже замерзнув в одних шортах. Проверил, позволяет ли длина ружья совершить самоубийство, приставив дуло ко лбу, еще больше озяб от холодного кончика. Представил, как Хемингуэй с немыслимой болью, душевной и физической, вынимал тем утром дробовик из шкафа. Улыбнулся про себя. Как далек я опять от того, чтоб лишить себя жизни, в лесу в оболочке из лунного света. Полено начало заниматься, пламя выстрелило с одного бока постели из горячих углей. Я скорчился поближе к огню, встал, снял шорты, подсел как можно ближе. В туманных раздумьях уставился в землю – бродить по свету, совать в девушек эту самую штуку. До чего приятно. Думал завыть в невозможной надежде получить ответ, но понял, что воем лишь сам себя испугаю. Помню, сцепились мы с одним приятелем врукопашную после футбола