Солнце смерти - Пантелис Превелакис

– Тебя еще и масоном называют. Прости, что я тебя об этом спрашиваю.

– Меня могли бы называть и еретиком, и богоотступником, и орудием Люцифера. Но единственное определение, которое соответствует истине, это «живущий на чужбине». А еще вернее – «изгнанник»! Когда я слышу, как за спиной у меня бормочут: «Изгнанник идет», то испытываю удивление от того, что, сами того не зная, мне дали верное имя.

– Что ты имеешь в виду?

– Изгнанник – это тот, кто утратил свою веру и не принял вместо нее другой веры. Он больше не может дать объяснение миру. Ему кажется, что все происходит наобум. Хаос!

– Не говори мне такого! Не для моего ума это!

– Еще бы – «для ума»!.. Каждый день поутру, подняв руку и сотворив крестное знамение, ты приводишь в движение мироздание. Тебе известно, что праведно и что ложно, что прямо и что криво. Разум твой не знает колебаний. В болезни, в радости, в смерти все для твоих поступков уготовано заранее. И в годину бури у тебя есть святой, к которому ты можешь воззвать! А изгнанник…

– Но если ты видишь, что это – зло, почему же ты не воротишься к тому, от чего отрекся?..

– Вот это и означает «изгнанник»: я не могу вернуться обратно.

– Стало быть, не зря испугалась я за ребенка! Дерево гнется, когда оно малое.

– Нет, не нужно бояться. Только я знаю цену тому, что ты вложила ему в душу. Это и желаю увидеть я в Ковчеге, который не пойдет ко дну, несмотря ни на какую бурю!

– Ты совсем запутал меня, кир-Лоизос. Слова твои слишком затейливы! Хочу помочь тебе, да как это сделать, не знаю… Сдается, что яблоко, которое ты попробовал, – яблоко Лукавого.

– Верно ты сказала. Из-за него и потерял я Рай. Вне его, за его оградой, все мы скатываемся вниз. Ничего не знаем мы, кроме смерти.

– Мы знаем о вечной жизни. Нам обещал ее Спаситель.

– Изгнанник не принимает спасения от другого, кира-Русаки. В этом его гордость и его осуждение… Не гневайся, что я говорю тебе это.

– Страшный ты человек, ей-Богу! «Грешный камень повергает праведную гору», – гласит поговорка. Твои слова могут подорвать веру православную.

– Веришь ли ты в мою искренность?

– Бедности и благородства не скроешь.

– Ну, так буду держать язык за зубами. Не буду проповедовать свет, который сжег меня.

– Не знаю, что и думать… Мне тебя и страшно, и жалко… Говорил ли ты с отцом Яннисом?

– Это был единственный человек, которого я встретил, прибыв в деревню. Он для меня – святой, и я чту его святость. Однако он – догматик, как и все святые… Он вспомнит слова, которые я говорил ему, когда умрет. Впрочем, что это я говорю? Глупости! Когда он умрет, мы будем разглагольствовать вместо него.

– Кир-Лоизос! Я не позволю…

Тут голоса их стали тише, и я уже не мог разобрать слов. Было ясно, что то, о чем они говорили, они желали сохранить промеж себя. Некоторое время спустя слух мой уловил еще несколько фраз из их разговора.

– А мне что за дело? Почему это должно меня заботить? – сказала тетя Русаки. – И рак в своей норе – великий вельможа!.. Давай-ка, поднимайся!

– Вот видишь, кира-Русаки? Даже ты – и то не справилась с гордыней! – ответил, смеясь, Лоизос.

Его шаги раздались на ступенях.

«Ну, теперь-то я узнаю! – сказал я себе. – Уж ему-то это известно».

Не успел он поздороваться, как я уже задал ему вопрос:

– Если Михалис убьет меня, встречу ли я на том свете Алики?

Лоизос остановился в нерешительности, словно задумавшись, а затем сказал:

– Не знаю.

Но тут же спохватился:

– «Не знаю!». Я не имею права говорить: «Не знаю».

Он наклонился над люком и крикнул:

– Кира-Русаки! Поднимайся к нам, поможешь разрешить трудный вопрос.

– Итак, – сказал Лоизос, когда тетя поднялась, – Йоргакис спрашивает, встречаются ли друг с другом мертвые в потустороннем мире.

Тетя глянула было на него сердито, но не смутилась:

– Конечно! А то как же?! Там и есть жизнь. Про лживый мир там забывают. Один только день, целый день напролет, все плачут из-за того, что лишились его. Но затем другие мертвые ведут их к реке Забвения, они пьют из нее и забывают.

Лоизос молчал. Он что-то скрывал от нас. А тетя говорила со всей своей искренностью: что на уме, то и на языке.

– Разве кто вернулся обратно, чтобы рассказать об этом? – воскликнул я наполовину со злостью, наполовину, сетуя, что меня так и не просветили.

– Про то учит вера, – уверенно сказала тетя.

– Вера? – переспросил Лоизос.

– Конечно же, вера.

– А где сейчас этот Михалис, сын Спифурены? – спросил тогда Лоизос, словно желая перевести разговор на другое.

– Его отправили на фронт! – поспешил сказать я.

– На некоторое время мы успокоимся, – сказал Лоизос. – Война только началась.

– Вот до чего довела нас вражда! – сказала тетя. – Желаем, чтобы война затянулась, не желаем возвращения наших детей!

– Если бы только это! – сказал Лоизос. – Нам еще такое предстоит увидеть, что будет стыдно, что мы родились на свет.

– Здесь? Здесь? – встревоженно спросила тетя, не желая верить, что война может простереть свою руку и до нашей деревни не только для того, чтобы забирать из нее парней.

– Здесь. В деревне. Война – зараза: зло свершается.

– Разве не достаточно, что дети наши ушли прежде, чем мы успели на них нарадоваться? Что некому будет кормить нас на старости лет?

– С войной не договоришься. Она хуже пожара. Она – и пожар, и лишения, и крушение того, что мы видим и чего мы не видим.

– Да поможет нам Бог! – простонала тетя.

– Он помогает обеим сторонам! – ответил Лоизос. – Потому-то пляске и нет конца… Как твоя нога, Йоргакис? – спросил он затем, словно вдруг вспомнил о ней.

– Тетя говорит, что через восемь дней я буду ходить.

– В первый же день, когда ты выйдешь, накрою для тебя стол.

Я поглядел на тетю.

– Сходи, – сказала она. – Только смотри, не потеряй головы от великолепия!

– Ну, что ты! – ответил Лоизос. – Я живу как аскет. Стол мой от вашего не отличается.

– Каков у нас стол, ты и не знаешь, – приветливо сказала тетя. – Вдова свой стол на переднике накрывает!

Из окон, выходивших на виноградные лозы, донесся громкий крик со стороны источника. Тетя вздрогнула.

– Кто это? – спросил я.

– Помолчи, дай послушать… Это – Андре́ас, глашатай. Что-то про войну говорит.

Голос приблизился к нам. Должно быть, глашатай находился уже