Кто не спрятался, я не виновата - Варвара Александровна Шестакова

– С энтузиазмом и покорностью! – ответила я и отправилась за бокалами.

– Хорошо, но только одну бутылку. Не больше! – согласилась Изабель, глядя на часы. – У меня сегодня еще встреча!

И она последовала за мной на кухню.

Мартин поставил пластинку. Пока мы пили шампанское, заедая шпинатным пирогом, оставшимся с завтрака, Изабель рассказала, что у нее на примете есть опытный оператор. Она работала с ним уже пару раз, Вадим, с русскими корнями и уникальным, по ее словам, взглядом.

Итак, начало было положено.

7

Наш дом, то есть дом Мартина, балансировал в двух состояниях: иногда мы выпадали из внешней жизни и запирались на несколько дней вдвоем в просторном светлом логове, вырываясь наружу лишь за пропитанием, а иногда квартира ломилась гостями и сотрясалась от топота ног.

Вскоре после моего переезда он познакомил меня со своей семьей. Его мать, «женщина с характером, которую, главное, не воспринимать всерьез», как он мне бегло сообщил перед встречей, мне не понравилась сразу. Я и не собиралась воспринимать ее всерьез. На ее коротенькую шею была насажена голова, с зачесанными вверх волосами, словно горшок с диковинным растением.

– Итак, Марти, это она? – спросила она с порога, и ее интонация проделала в воздухе такую петлю, что оставалось только подключить к этому жест указательным пальцем или направить прожектор. – Русская, правда?

Отец, скромно скрестивший руки за спиной, несколько смутился и попытался отстранить нас от этого риторического вопроса.

Он подошел ко мне и радостно пожал руку своими двумя. От его ладоней веяло каким-то теплом, они были иссечены мелкими полосками, морщинки тянулись от пальцев к ладоням куда-то вверх, словно реки. Его руки были похожи на руки простого человека, быть может, плотника. И сложно представить, как они, такие живые и человеческие, могли когда-либо сжимать сухие клешни его матери. Впрочем, любовь зла, любовь слепа, про это и говорил Набоков.

– Ох, ну, может, хоть в этот раз сделаешь меня бабушкой? Мартин? – продолжала она подчеркнуто театрально. – Все многочисленные предыдущие разы как-то провалились, а? – добавила она почти шепотом, словно специально для меня. Чтобы я как можно ярче представила себе эту вереницу предыдущих, и я представила.

Фантазии у меня было хоть отбавляй, она подкреплялась и подпитывалась его постоянными звонками и переписками. Я не позволяла себе взять в руки его телефон или откинуть крышку ноутбука, но я видела иногда, как на экране всплывали недвусмысленные сообщения, начинавшиеся неизменно «Мой дорогой Мартин…», «Мартин, любимый…» и подобными вольностями, причем приходили они с разных номеров.

«Это же только слова, всего лишь слова!» – неизменно отвечал он, словно отстаивая свою свободу.

Мы часто выходили вместе в свет, но было чувство, что он сторонится меня, старается не привлекать к своей личной жизни лишнего внимания, мне не хватало его публичного признания меня своей. Своей девушкой, женщиной, женой, кем угодно, но своей.

Однажды я высказалась, не сдержалась, привела ему все примеры, все имена и ситуации, на что он вышел из себя. Громко и очень резко, я в первый раз видела его таким, он кричал мне:

«Это моя жизнь! Мне здесь не нужен следователь! Мы не для этого начали жить вместе!»

Я выбежала из дома как ошпаренная, я неслась по ступенькам с седьмого этажа, перескакивая их и спотыкаясь, я вылетела наружу, как пробка из шампанского, и долго бесцельно бродила по городу, в слезах, не зная, что мне делать и куда идти. За время жизни с Мартином я понемногу теряла контакты, я словно растворялась в его жизни, я забывала, что такое жить самой. Эти ситуации периодически повторялись. Обычно через час или два он звонил мне и просил вернуться. Я возвращалась. Громкие ссоры порождали не менее громкие примирения. Мы лежали в постели, он нежно гладил меня по голове, но страх трещиной расползался по моей жизни.

8

Мы часто пытались работать рядом. Садились на диван каждый со своим ноутбуком на коленях. Мы сидели так близко, что я чувствовала запах его лосьона – он никогда не надевал рубашку дома – голый торс, свободный от любого давления.

Мы сидели рядом, и я часто не могла выдавить из себя ни слова. Его пальцы безжалостно отстукивали на клавиатуре очередной вальс сцен, он не задумывался ни на минуту. Слова, реплики и фразы, ремарки и описания текли из-под его голых рук, он зачерпывал их, словно пловец волны. А я не могла. Я сидела и слушала. Этот аккомпанемент убивал мои мысли, я не могла написать ни строчки, ни слова. Язык ополчился против меня, и я уже была не способна его победить. Пальцы набирали предложение для очередной статьи – первое предложение на белом фоне компьютерного листа – и я стирала его. Набирала – и снова пыталась поменять слова местами, разместить, как фигуры на шахматной доске – затем читала, и палец снова яростно падал на DELETE. Строка за строкой, буква за буквой убегали в небытие, туда, где им и было место. Туда, куда и должны отправляться слова, лишенные жизни.

Наше внутреннее пространство, наша совместная жизнь потихоньку пожирала меня. Я выходила в офис редакции, как и раньше посещала просмотры и фестивали. Присутствуя в журналистской тусовке физически, мысленно я уже неслась домой. Туда, где были он и еще десяток людей из его команды. Он обожал устраивать домашние брифинги, и теперь вечерами у нас собирались не только Франсуа и Изабель, но и другие участники будущей съемочной команды.

Мы познакомились с Вадимом, в один из вечеров Изабель привела его к нам, держа за руку, как ребенка. Он, немного скромный, с большими серыми глазами, молча рассматривал квартиру, словно искал нужный вид и ракурс. Мы быстро нашли общий язык, тем более что он у нас был действительно общий – мы разговаривали с ним на русском. В Париже у меня были русскоязычные друзья, даже не друзья, а скорее приятели, но все равно основным языком общения оставался французский. И мне остро не хватало практики на родном языке, поэтому я вцепилась в эту дружбу как в спасательный круг. Мы частенько сидели с Вадимом в полутьме гостиной и болтали, пока Мартин и остальные кинотворцы обсуждали детали работы, актеров и актрис. Я сидела с Вадимом, но мой взгляд был нацелен на Мартина, я наблюдала, как он флиртует с Изабель, с какими-то ассистентками, помощницами режиссера, гримершами. Зачем они все собирались у нас дома? Ему нравилось это чувство маленький