Другая ветвь - Еспер Вун-Сун

«Снова наоборот, Никтосен, — думает она. — Вот почему сегодня я выгляжу напуганной, когда должна радоваться. Но что тогда противоположность самоубийства? Наверное, дать жизнь… самой себе. Наверняка».

Она выпрямляется и осматривается. Даже в тени выстроившихся рядами домов Нерребро ей приходится щуриться от солнца, низко стоящего над дамбой Свинерюгген. В его лучах озеро дрожит, словно поверхность рдеющих углей. Остальные лодки направляются к причалу. Вот их остается всего четыре, вот три. Трава на склоне больше не темно-зеленая, теперь это неровный черный ковер. Дорожка сереет, словно выбеленное солнцем дерево. С каждой минутой лица на дамбе становятся все более расплывчатыми. Теперь она различает только силуэты людей, сидящих на скамейках или направляющихся к домам по дорожке. Черты ее лица наверняка столь же неразличимы для них — она просто силуэт в лодке. И все же у нее колет в груди каждый раз, когда ей кажется, будто она узнает кого-то из гуляющих в сумерках. Принимает за отца, Теодора, нескольких мужчин с брюшком, в кепке и пиджаке. Минимум пять раз принимает за Петера разных молодых людей. Но она нигде не видит его. Ингеборг поднимается и вытягивает шею. Ей видно далеко, вплоть до павильона Общества конькобежцев у Гильденлевесгаде, две белые башни которого горят на солнце, будто их охватил пожар. Она пугается, что скоро стемнеет настолько, что будет трудно его узнать.

На листке бумаги Ингеборг нарисовала горизонтальную линию. Над ней изобразила полукруг. Затем четыре прямых линии, веером расходящихся от полукруга. Потом нарисовала ряды домов и озеро. И, наконец, лодку. Но что, если он перевернет рисунок вверх ногами? Будет ли тогда закат солнца выглядеть, как бегущая безголовая лошадь? Сможет ли он прочитать ее карту? А вдруг подумает, что лодка утонула?

Когда он появляется на дорожке, Ингеборг не сомневается ни мгновения. Все внутри сжимается. Даже его силуэт выделяется среди других, словно принадлежит совершенно инородному существу, — настолько он стройный, тонкий, другой. Ноги скрыты халатом, но движется так, словно он хозяин времени.

«Противоположность моему страху и суетливым движениям», — думает Ингеборг и хватается за весла.

Она не смеет махнуть ему и направляет лодку к тому месту у берега, где бурно разрослись водоросли. В горле бьется подавленный крик; от внезапного страха, что он пройдет мимо, сильно колотится сердце. На ее лицо попадают брызги, когда гребки становятся слишком короткими и поспешными, лодка снова вращается вокруг собственной оси, а водоросли колышутся вдоль бортов. Она ударяется костяшками, но, когда оборачивается через плечо, видит, что он стоит и ждет на берегу. Лодка медленно поворачивается, и он ставит ногу на нос, останавливая ее. Их взгляды встречаются, но ей не видно, улыбается ли он. «Я не улыбаюсь», — думает она.

— Ингеборг, — говорит он, и это звучит так, словно он читает вслух экзотическое название ее судна.

Сань ступает в лодку и забирает у нее весла. Он кивает в сторону носа, и она садится на узкую скамью лицом к нему. Она чувствует, как горят натруженные ладони и как сбегают по спине капли пота.

— Сегодня я гребла первый раз в жизни, — говорит она и смеется коротким фальшивым смехом.

Он наклоняется вперед с улыбкой, и через пару ударов веслами они уже на середине озера Сортедам.

Ингеборг оглядывается вокруг. От солнца осталась только оранжевая полоска на сероватом небе за рядом домов на западе. Последние лодки исчезли с озера. Большинство птиц, вероятно, тоже отправились ночевать на сушу — она различает на воде только редкие сероватые тени. Никого тут нет. Все озеро принадлежит им двоим.

— Спасибо за то, что ты здесь, — говорит она, зная, что он ее не понимает.

Его взгляд направлен на озерную гладь. Он тоже что-то говорит, но что? Такое чувство, что он обращается к одной из оставшихся на воде птиц.

— У вас в Китае есть лебеди? — спрашивает Ингеборг, пробуя изобразить лебедя. Машет руками, как крыльями, сгибает одну руку в локте и складывает из выпрямленных пальцев что-то вроде клюва.

Он перестает грести. Возможно, неправильно ее понял? Или она неверно поняла его?

Ее спутник озирается по сторонам.

— Озера разделены дамбами, — произносит Ингеборг.

Не слишком ли много она говорит? Почти как Генриетта.

— Зе си[7], — поясняет она. — Когда-то воду из озер использовали как питьевую. Теперь, думаю, люди боятся, что им будет не хватать воды. Как моря.

Она делает рукой «волну» в воздухе и указывает на китайца.

— Тебя принесла сюда вода.

Его лицо слабо освещено снизу и кажется более загадочным, чем когда-либо.

«Наверное, вода под нами каким-то образом излучает свет», — думает Ингеборг.

— Сань? — вопрошающе произносит она. — Какой твой олд[8]?

— Девяносто, — отвечает он. Так, по крайней мере, это звучит, но ей не кажется, что это ошибка. Ему может быть девяносто, девять или девятьсот лет — не важно, ведь он, наверное, родился с таким лицом, а лицо у него как у фарфоровой статуэтки.

— Мне девятнадцать, — говорит она и показывает свой возраст на пальцах.

Тут она понимает, что ему тоже девятнадцать. Она также улавливает слово «апрель». С помощью знаков, пальцев, английских и датских слов они определяют день. Ингеборг осознает, что они не только ровесники, но разница между ними — всего четыре заката, подобных сегодняшнему. Так и есть — Сань на четыре дня старше нее. На мгновение она представляет, что они всю жизнь знают друг друга, что они родились и выросли вместе, как брат и сестра. Внезапно наворачиваются слезы на глаза, и ей приходится поднять взгляд вверх, к небу, затянутому темно-серой дымкой с черными нитями облаков. Она рада, что ночь беззвездная, и она совершенно убеждена: то, что происходит, — правильно.

Сань говорит что-то, но она не понимает. Но, кажется, он и не ждет ответа. Вытаскивает одно весло из уключины, дает воде стечь в озеро, а потом кладет на дно лодки. Затем вытаскивает другое весло. Ингеборг считает сверкающие алмазы капель, падающие все медленнее. Уложив весла, Сань выпрямляется. Сидит, положив ладони на колени, и смотрит по сторонам. Такое чувство, что он один в лодке. Ингеборг видно, как трепещет его ноздря, когда он поворачивается в профиль. Он говорит что-то таким тоном, будто речь идет о прекрасном летнем вечере. Повторяет сказанное, не глядя на нее. Проходит какое-то время, прежде чем она догадывается: он спрашивает, замужем ли она. Второй раз за сегодня она энергично мотает головой.

— Нет, — говорит она и показывает ему в доказателктво все десять растопыренных пальцев. — Конечно