Другая ветвь - Еспер Вун-Сун
«Уже все?» — думает она. И то же самое мгновение он приподнимается над ней на вытянутых руках и в несколько рывков входит глубже. Она отмечает, что между чувствительным местом в неудобно изогнутой шее и ее пахом образуется связь, словно натянутая струна, по которой ударяют снова и снова. Челюсти болят — так крепко она стискивает зубы, но она спокойна, потому что знает: это может продолжаться снова и снова. Знает она и то, что будет мгновением после. И ей хочется растянуть время.
Уже потом, когда они лежат на дне лодки, Ингеборг замечает, что ее левая нога мокрая вплоть до икры. Голова лежит на его голой груди, кость его грудины давит ей на череп. Он говорит что-то. Ей странным образом все равно: вовсе не обязательно знать, что именно он скажет. Она как будто со стороны наблюдает за своей отстраненной близостью к нему.
«Быть может, он имеет в виду противоположное тому, что имею в виду я? И что с того? В конце концов, насколько это важно?» Его речь — словно уютный шелест дождя по крыше, когда знаешь, что тебе никуда не надо идти.
И тут Ингеборг приходит к пониманию самой большой противоположности, с которой она когда-либо сталкивалась. Ей полагалось бы быть до смерти напуганной, но она никогда не была спокойнее, чем сейчас.
27
Сань просыпается в покачивающейся лодке и смотрит на беззвездное туманное небо. Он пробует улыбнуться, но чувствует тупую боль в лице. Поднимает руку, чтобы коснуться ее, но пальцы натыкаются только на неровную кучку одежды. Нащупывает жесткие доски днища через ткань и понимает, что одежда — его собственная. «Она ушла», — думает он. Но в то же время он уверен, что всего секунду назад лежал в блаженном полусне и слышал ее ровное дыхание. Сань все еще чувствует влажное тепло на левой щеке. Напрягает слух, и до него доносится шипение, смешанное с набирающим силу стуком, от которого он в панике цепенеет. Гремучая змея… Должно быть, она находится в нескольких дюймах от его правой ступни, но потом приходит уверенность, что змея поднимается для атаки прямо над его головой. Она что, не одна? Сколько их, не так важно, но у него сжимается сердце, когда он начинает думать о том, кто мог подложить змей в лодку.
Сань моргает, и ему кажется, будто внутренняя сторона век горит. Перед глазами мелькает Ингеборг в атласной, расшитой золотом мантии, с распущенными волосами. Вокруг ее гневного лица образуется сияющий нимб. В тенях на заднем плане согнулись в поклоне несколько слуг, но при звуке ее хохота они поднимают головы. Это не слуги — это его отец и Чэнь. Стоят и смотрят, ничего не предпринимая. Ингеборг — богиня мести. Вдруг все ее тело начинает страшно сотрясаться, ноги дрожат, бедра разворачиваются, плечи распрямляются, жилы на шее напрягаются. Она открывает рот, и из него, из ее глаз и ушей вываливаются клубки змей.
Он пробует пошевелиться и чувствует, как сильно затекла шея, когда поворачивает голову. Змея быстра, и он не успевает увернуться. В груди, там, где она намертво вцепилась своими зубами, нарастает давление. Он пытается схватить ее, но натыкается на собственную грудину и ребра. Пальцы скользят по влажной коже. Он видит перед собой сероватый мерцающий четырехугольник. Он умирает, а четырехугольник — это дверь по ту сторону. Но тут он понимает, что это не дверь, а окно. А вокруг окна постепенно проявляются очертания комнаты. Он чувствует близость стен, угадывает потолок над собой. Кончики пальцев ощупывают пол. И замирают, наткнувшись на змеиную кожу. Змея не движется. Ее кости отчетливо проступают сквозь кожу. Да нет же, это рулон с его писчими принадлежностями. В домике нет никаких змей. Вокруг матраса, на котором он лежит, прорисовывается привычный мир. То, что он слышит, — его же хриплое дыхание и клацанье зубов. У него жар. Его привезли из Китая, чтобы сделать живым экспонатом. Вот почему он здесь. В Копенгагене. В Тиволи. В Китайском городке.
— Ингеборг, — говорит он, пробуя голос.
Сань уверен, что произносит имя громко, но стышит только тихое, невнятное бормотание.
В горячечном бреду он видит напоминающий тролля силуэт, сидящий перед ним на корточках, а дальше, за ним — поверхность голубоватых тонов, похожая на парящее в воздухе зеркало.
Сань сверлит взглядом странный предмет, пока не понимает, что это столик, за которым он сидит ежедневно. Кажется, он не настолько болен, чтобы перестать чувствовать стыд. В ушах гремит эхо смеха, пальцы посетителей городка снова направлены на него, словно стрелы.
Он ненадолго закрывает горящие веки.
Стоны животных в клетках на бойне.
Зима, полная молчания и смерти. Уши в посылке.
Сань улыбается, хотя от этого становится больно. Возможно, во всем этом все же есть какой-то смысл. Теперь, когда он встретил ее. Будто все случившееся было ценой, которую ему пришлось заплатить.
— Тебя не было, — говорит чей-то голос совсем рядом, словно владелец голоса пристроился у него на груди.
Существо, похожее на тролля, по-прежнему сидит перед ним на корточках. Рука Саня дрожит, когда он протягивает ее, чтобы заставить тролля исчезнуть, но встречает колено. Тролль вполне по-человечески стряхивает его ладонь и спрашивает по-китайски:
— Ты пьян?
Сань слегка поворачивает голову в одну сторону, потом в другую.
— Ты был за пределами Китайского городка.
Хуан Цзюй… Он узнает его голос. Никогда раньше Сань не оставался с врачом наедине. А где же Ци, почему его нет рядом?
Хуан Цзюй словно читает его мысли.
— Ци сейчас у семьи Ма из Шанхая, — говорит он. — Ты уходил, не отпирайся.
— Я хотел посмотреть Копенгаген.
— Держись от этого города подальше. Это опасно.
Сань кивает.
— Кто был твоим гидом?
— Никто, — отвечает он и вспоминает, как Ингеборг сняла шляпу в лодке. Как она слегка наклонила голову, словно хотела защититься от чего-то, но в то же время не сводила с него глаз, медленно развязывая ленту под подбородком.
— Девушка? — спрашивает Хуан Цзюй.
Он что, правда может читать мысли?
Сань видит, как поблескивают в полумраке глаза доктора, но сосредоточивает взгляд выше, на тонкой светлой полоске на лбу. Лицо Хуана похоже на парящую в воздухе маску, а его
