Другая ветвь - Еспер Вун-Сун

Сань коротко произносит что-то, и тут, подпитываемое страхом неправильно понять друг друга, приходит оно — чувство неизбывного одиночества. И что же это такое? Один мужчина думает, что она хочет покончить с собой, а второй — что она замужем!

— Кто так сказал? — спрашивает она. — Ху?[9]

Ее английского хватает, чтобы понять: Сань говорит, что встретил мужчину. Сегодня. Она думает о Рольфе, Петере, Теодоре — но ведь они не знакомы с Санем. Должно быть, тут какое-то недоразумение.

Кто-то хочет разлучить нас…

Эту мысль сменяет другая, и от нее внутри зарождается и растет ребяческий смех.

Может, это как раз тот знак, которого я ждала? Тот, который подсказывает: протяни руку и дотронься до его лица.

Она так и делает. Проводит указательным пальцем по его скуле, чувствует, как учащается пульс, но голос ее низок и спокоен:

— Я не знаю никакого мужчину.

Она смотрит на себя со стороны и думает:

Муж Ингеборг. Сань. Мой Сань.

Вслед за этой мыслью у нее в голове снова звучит идиотская детская песенка. Ингеборг выпрямляется.

— Ноу[10] мужчина, — повторяет она.

Сань смотрит ей в глаза, аккуратно закатывая рукава халата.

Он хочет меня ударить? Что делать, если он меня ударит?

Она не напугана по-настоящему, но дрожит от любопытства и в то же время задыхается от ужаса совсем иного рода — с ним никак не связано, бьют ли китайцы открытой ладонью или кулаком.

Сань перегибается через борт, опускает руки в воду и смотрит вниз. Она слышит, как плещется вода: он всего-навсего моет руки. Потом стряхивает с них влагу, расслабив запястья. Ингеборг угадывает его улыбку в темноте, когда он начинает говорить. Он говорит по-китайски, нет никаких сомнений, и она просто наслаждается звуками, не вслушиваясь в слова.

Когда Сань замолкает, то ли закончив, то ли просто перевести дух, она развязывает ленту под подбородком и снимает шляпу. Кладет ее на весла, лежащие на дне лодки. Сань наклоняется, протягивает руки и накрывает ими ее уши, словно не хочет, чтобы она услышала, что он хочет сказать. Но его губы не двигаются. Она слышит только толчки пульса в ушах и глухой непрекращающийся рокот, словно раскаты дальнего грома.

Молнии и гром. То есть нет — сначала гром, а молнии потом: они тоже должны быть в обратном порядке. Чувство перевернутости обычного порядка вещей, преследующее ее с самого утра, складывается из всего того, что она слышала и читала о китайцах. Говорят, что китайцы нагревают напитки, которые мы пьем холодными; они начинают еду с десерта; их мужчины носят женскую одежду, а женщины — мужскую; они входят в дверь спиной вперед и выходят пятясь. Она обычно не читает газеты, но в поисках информации изучила все, что смогла раздобыть. С одной стороны, она не хочет ничего слышать, но с другой — хочет знать больше, много больше о Китае и китайцах, вот только в газетах много не написано. И никто не может рассказать ей о самом главном. Это у них тоже происходит наоборот? И в таком случае ей что, придется лежать на животе, повернув голову к его паху? Как такое вообще возможно? Или же он начнет с того, что кончит, и только потом приступит к ласкам?

Ингеборг чувствует его ногти кожей головы. Он тянет ее к себе, целует сначала одно ее веко, а потом другое.

Мысли мечутся.

Он хочет сказать, чтобы я держала глаза закрытыми? Быть свободным — значит не видеть, не слышать, не думать? Он хочет освободить меня?

Она чувствует его залах: пахнет цветами и сорными травами, как на обочине.

Лодка под ней слегка качается, она держится обеими ру ками за борта.

Что бы ни случилось, я открою глаза потом. Если я ничего не видела, значит того, что сейчас происходит, никогда и не было. Разве эта мысль не доказывает, что внутри меня живет ребенок — противоположность взрослого?

Ингеборг поворачивается, позволяя ему расстегнуть свое платье. Она чувствует прикосновение его пальцев, словно легкие щипки вдоль позвоночника. Она не помнит, когда в последний раз кто-то застегивал или расстегивал ее платье. Много лет назад она научилась делать это сама, чтобы не просить сестер о помощи. Научилась не сразу, но теперь в темноте своей комнаты под крышей справляется одной рукой — быстро расстегивает-застегивает весь ряд пуговок. На ум приходит лодочник с единственной здоровой рукой. Сидит ли он сейчас дома со свой семьей, ужиная свининой, или завис в кабаке, где пьет шнапс, а может мэлкетодди — шнапс, размешанный в горячем молоке? Помнит ли он о ней? Знает ли он одну простую истину: у человека всегда есть два пути? Есть выбор.

Тело пронизывает волна возбуждения, такого острого, что к горлу подступает тошнота, и ей приходится открыть глаза, чтобы сориентироваться. Она различает очертания Копенгагена за чернильно-черным массивом ближних к озеру домов. Серые башни и шпили светлеют на фоне иссиня-черного неба. Видно, как катятся дрожки, должно быть, по Остер Сегаде. Смотрит ли на озеро тот, кто едет в них? Видит ли лодку? Видит ли их?

Она чувствует, как Сань гладит ее плечи. Спущенное платье лежит у нее на коленях. Вместе с нижней рубашкой, Ингеборг снова закрывает глаза и поворачивается к нему.

Она чувствует его ладонь пониже спины, он подтягивает ее к себе. Этот запах… От него пахнет полевыми травами и еще чем-то сладким. И солнцем. Когда он наклоняется и целует ее грудь, она на мгновение напрягается всем телом от шеи до пяток и чуть не испускает крик: что-то пушистое касается ее бока, будто в лодку пробралась крыса. Но тут она понимает, что это качается его косичка, задевая ее ребра. Она не может решить, стоит ли трогать косичку. Ее сознание больше занято другим: репликой Эдварда о том, что китайцы — гермафродиты, и замечанием покупательницы, что у китайских мужчин все очень большое там, внизу.

Ингеборг чувствует горячее дыхание китайца. Его поцелуи, сначала между ее грудей, поднимаются выше, к горлу. Губы скользят вдоль скулы к мочке уха, и она чувствует растущее нетерпение: хочется засунуть руку под его халат, чтобы наконец обрести ясность. Сделать это или нет? Тоже выбор.

Шеей она чувствует жесткие доски днища. Неудобно, даже больно, но она этому только рада. Этой боли она доверяет — с ней получается сохранить ощущение своего тела. Она могла бы подложить руки под голову, но вместо этого хватается за борта над головой.

Когда он входит в нее,