Где падают звезды - Седрик Сапен-Дефур
Я больше часа убеждаю тебя, что здесь ничего не изменилось; при малейшем желании жми на красную кнопку. И на этом этаже нет ведьм, только ангелы.
К семи часам вечера ты измождена и измучена, я в первый раз закрываю дверь палаты № 117, говоря тебе «до завтра». Я здороваюсь с охранником, скоро мы перейдем на «ты».
Перед тем как заснуть, ты произнесла две фразы. Услышав первую, я воспарил от счастья, а услышав вторую, больно ударился о землю.
«Мы справимся».
«Я хочу, чтобы ты остался».
Я поступил так же, как и ты. Я переместился.
Покинул свое убежище на четырех колесах. На самом деле, убежищ не существует. Страхи либо проходят, и мы выползаем из укрытия, и оно снова становится тем, чем было: грузовиком, церковью, чащобой. Либо мы зарываемся в свое логово, и оно превращается в могилу.
Теперь я сплю в Госпитальном семейном доме, главное достоинство которого – что он в пяти минутах от тебя. В двух минутах, если бы потребовалось прибежать срочно. Это старое здание с одинарными стеклами, ночью снаружи слышен гул. Мне дали комнату с видом на сад, на втором этаже, с душем. Номер 25. Это небольшая комната, едва ли больше фургона, но она идеальна. Большие комнаты – они для дней без страха. Здесь две односпальные кровати, которые я сдвинул, чтобы ни одна не пустовала. А на следующее утро снова раздвинул, потому что нет ничего более пустого, чем одна большая кровать. Если встать на подоконник, то я увижу твои стены; когда ты сможешь стоять, мы будем смотреть на одно и то же небо. В распоряжении гостей большая общая обеденная зона, гостиная с телевизором, сад и прачечная. Еду можно готовить самому или заказывать, а если кладешь продукты в общий холодильник, нужно поместить их в пакет с этикеткой и написать свое имя. Тревогу можно разделить, а йогурты – нет.
Две уборщицы работают по очереди, у одной приятный южноамериканский акцент, у другой, я бы сказал, тунисский. Директриса занимается цифрами, но в ближайшее время собирается в декретный отпуск. На ресепшене чередуются волонтеры, улыбчивые и внимательные, там одни женщины. Когда мы познакомимся поближе, я узнаю, что ни одну из них не обошла ни трагедия, ни драма. Так и бывает, когда мы страдаем: в дальнейшей жизни мы либо становимся более жесткими и изолируемся, либо мягко открываемся чужим бедам. В любом случае, мы делаем все, что в наших силах. Двое студентов живут здесь за небольшую плату, взамен занимаются завтраками и открывают двери тем, кто забыл ключ.
Что до стоимости, то она немаленькая. Да и почему она должна быть маленькой? Испокон веков забота, солидарность, взаимопомощь, защита и другие важные действия осуществлялись людьми с большим сердцем, ничего не ожидавшими взамен. Мир к этому привык и пренебрегает своими опекунами. Он обижен и возмущен, когда речь заходит о назначении цены их поступкам, если только это не мелочь. Чтобы ничего не слышать о мире, достаточно в восемь вечера громко хлопнуть в ладоши у окна.
Платить нужно раз в неделю. Дополнительные расходы на аренду вкупе с нашей половинчатой зарплатой приводят к тому, что наш банковский счет тает на глазах. Наши мамы выписывают нам чеки с нулями, огромными, как их бессильная любовь.
На данный момент здесь около десяти постояльцев, сопровождающих, пациентов, проходящих курс химиотерапии, или молодых женщин с беременностью, за которой нужно наблюдать. Этого мало, говорят мне на ресепшене, людей должно быть больше. Когда встречаешь другого постояльца, нежно улыбаешься ему. Ты не знаешь масштаба его несчастья, но говоришь ему, что понимаешь, что он предпочел бы оказаться где-то еще.
Наш фургон припаркован на стоянке перед отелем. Я, как и ты, хотел бы иметь вид на парковку. Нет смысла его покидать, с двенадцатого августа он будто очеловечился, в безумные ночи я слышал его металлическое сердце. Он в пределах досягаемости, и я знаю, что при первой же бессоннице смогу пойти и продлить ее. Сотрудница на стойке регистрации сообщила мне, что каждое утро, кроме воскресенья, нужно будет вводить код в парковочный автомат и класть талон под лобовое стекло, чтобы воспользоваться бесплатной парковкой. Я пробормотал что-то вроде «отлично», довольный тем, что административные процедуры обязывают меня посещать фургон ежедневно. Если измерять смятение другого человека чрезмерностью его энтузиазма, то эта дама, глаза которой никогда не отрываются от ваших, должно быть, очень переволновалась. Кроме того, она взяла мою карточку и записала в нее три слова.
Д+31
В Италии его видно не было, и я старался его избегать. Твое тело.
Последние несколько дней я вижу его через расстегнутую на спине рубаху. Оно проявляется в твоих редких движениях и в том, что ты никак не пытаешься скрыть эту вещь, которая тебе не принадлежит. Эта рубаха – не столько твоя броня, сколько моя.
Я его не узнаю. Дело не в том, что твое тело другое, что оно изменилось или деформировалось. Это больше не оно. Я наблюдаю за тобой и не вижу ничего от твоего прежнего тела, что убедило бы меня, что оно твое. Тонкая, изможденная кожа напоминает пергамент; она покрывает искривленные и сломанные кости. Словно над твоим скелетом похлопотал стервятник. Между костями и кожей ничего нет, никакой плоти. Ты вся – шрамы (я видел шрамы на твоей пояснице), шишки, впадины, струпья. Ты будто создана из ничего, и все твое тело рассыпалось. Ты – мозаика синих, желтых и фиолетовых синяков, словно пропитанных виноградным суслом. Также есть дыры, их много, и через них в тебя может проникнуть зло.
Иногда я отвожу взгляд. Мы разучились смотреть на изуродованные тела, места восстановительных работ скрыты под роскошными брезентами, мы обнаруживаем все, лишь когда оно становится красивым. Внешний фиксатор на твоем предплечье усиливает это представление о чем-то разрушенном, залатанном и удерживаемом на ниточках. Ты весишь сорок пять килограммов; чтобы узнать это, тебя вместе со стулом ставят на платформенные весы, потом укладывают на спину и взвешивают
