Где падают звезды - Седрик Сапен-Дефур

Ты каждый день делаешь шаг вперед, выясняя, что тебе осталось, иногда замираешь, но никогда не отворачиваешься. Ты не обременяешь себя надеждой. Надеяться – значит ждать. А ты действуешь.

Что до меня, то я поднимаюсь только на холмы.

Я встаю примерно в пять утра. В первую же секунду ты здесь. Я стараюсь не скрипеть ни одной ступенькой лестницы – третьей после первого этажа при спуске, будь осторожна – и выхожу на пробежку, лес и ночь, эти верные хранители тишины, совсем рядом. Кроме того, полезно находиться в темноте – в темноте соприкосновение с истиной приятно. Я бегу, как бешеный пес, я мог бы делать это часами, я не знаю, убегаю я или возвращаюсь, но я делаю это энергично. Как же это потрясающе – бежать. Я переключаюсь на усталость, возвращаюсь к деревьям, с которыми мы внезапно прекратили наши беседы, растворяюсь в мгновении и в том, что называют природой. Все леса мира говорят нам: «Терпи и стой прямо». Мне очень нужно быть причастным к чему-то большему и жить среди неизменного; среди маленьких людей, открывающих свою хрупкость. Полагаю, соприкосновение с вечностью – это классическое убежище. Нет ничего лучше, чем бегать по лесу, подниматься на хребты на рассвете, наблюдать, как пробуждается Гренобль и возвращается солнце. Я отправляюсь в эти места один, то есть не беру с собой себя, оставляю свои страхи дома. Когда выдыхаюсь, я вспоминаю о твоей выносливости и ускоряюсь. Чаще всего я не думаю ни о чем. Если начинаю думать, то либо благодарю жизнь, либо оскорбляю ее, надеясь, что она поймет, что ошиблась, напав на тебя. Иногда я вижу мелькающую в темном лесу фигуру – это кого-то, кому приятно на время оторваться от мира.

Я возвращаюсь в Дом и вижу женщин и мужчин после бессонной ночи, нетерпеливых и жаждущих встречи со своими близкими. Я завтракаю почти в одиночестве, принимаю душ, готовлю пикник на полдень с тобой, иду оплатить парковку фургона, регистрационный номер которого каждый раз забываю. Я жду, когда ты подашь мне знак, часто это сообщение в телефоне. Раньше мы оставляли друг другу сообщения, когда были в разлуке. С недавних пор это означает, что мы вместе, и ни в чем нельзя быть уверенным. Я тебе отвечаю. Несмотря на желание, я редко тебе звоню, я знаю, как утомляют тебя разговоры, и поскольку этот звонок может некстати нарушить твой утренний распорядок, каждая задача тебя поглощает. Я пишу: «До скорого». Если ты мне звонишь и твое имя отображается на экране, я жду некоторое время, чтобы убедиться, и сажусь.

Потом я еду в город, это приближает меня к тебе. Утро, людей много, все суетятся. Жизнь муравейника стирает меня и отвлекает. Школьные перемены подсказывают, который час. Я наблюдаю за людьми; они очень заняты и полны ненужных жестов, и это успокаивает. Уже несколько недель кажется, что каждый жест должен иметь какую-то функцию, прежде всего – функцию выживания. Ла-Тронш – небольшой буржуазный городок в пригороде Гренобля, здесь живут семьи, которые могут себе это позволить: пожилые родители в Burberry и молодые родители на велосипедах с прицепом. В центре городка только милые магазинчики, чтобы хорошо выглядеть, вкусно поесть, сделать себе красивую прическу и модно украсить свой дом. Среди них есть итальянская бакалея «Гриньетта»[53]. Говорят, она открылась недавно, а раньше здесь был бар «Маленькая Ницца». Если бы мне сказали, что она открылась утром двенадцатого августа, я бы поверил в чудо. Я прекрасно понимаю, что мир вокруг меняется в соответствии с нашими молчаливыми потребностями, внезапно, если необходимо, не из-за покорности или чествования нашей важности, а чтобы убедить нас, что мир скорее внутри нас, нежели вокруг. Здесь расставлены столики, за которыми можно выпить кофе, а в полдень побаловать себя аранчини, панцеротти или пармиджаной. Атмосфера приятная. Полки забиты сокровищами, и ты словно стоишь в центре изобилия. Здесь мне не так грустно. Хозяйка щедра, каждому клиенту предлагает попробовать кусочек сыра или мясной нарезки, спрашивает о детях и запоминает ответы. К кофе, красиво поставленному на блюдце, каждый раз подается разный амаретто. А кофе она за две недели уже предложила мне больше, чем все арендаторы в моей деревне за последние двадцать лет. Скоро я начну называть ее Северин, а затем Сев. Однажды утром, когда не будет покупателей, она расскажет мне о Сицилии, гренобльской мафии, своем детстве и омрачивших его страданиях. Истории, которые выставляют печаль в смешном свете.

Мне нравится к ней приходить, я без опаски принимаю возможность побыть счастливым часок-другой. Однако я надеюсь, что не полюблю одиночество и не привыкну к суровым жизненным трудностям. Я сажусь за столик в глубине кафе, наблюдаю за посетителями, которые или осознают, или не осознают, что живут, мечтаю или пишу. Ты правильно сделала, что подтолкнула меня к писательству, это дало мне возможность почувствовать ответственность за что-то конкретное и возможность действовать в заданном направлении. Писать – это более ощутимо и реально, чем мы думаем. Ты каждый день возвращаешься в свою мастерскую, к своей каменной глыбе, высекаешь и ограняешь, ты занят только этим, и это занятие тебя формирует. Однажды рано утром, когда я сидел на своем месте, Северин спросила, что я собираюсь делать до полудня. «Мне нужно поработать над одним предложением». Она улыбнулась, и ее улыбка словно говорила в ответ: «Кажется, тебе уже лучше». Я перечитываю страницы, исписанные с двенадцатого августа. Сначала факты, ничего, кроме фактов, заметки, ничего, кроме заметок, и ты, ничего, кроме тебя. А с недавних пор – предложения, помарки и описание моего состояния. Хотела бы какая-то часть меня превратить это в книгу? Я категорически против. Книге здесь не место, она пренебрегает тобой, страдания не должны становиться зрелищем. А написать твою историю – значит остановить тебя, заморозить, когда все в тебе находится в движении. Нет.

Давид заходит в бакалею «Гриньетта» два раза из трех. Он приходит туда не столько за спагетти, сколько за теплом и любовью. Он вертится, уходит, чтобы побегать, покататься, полазать, или уже возвращается, он по-прежнему живет той жизнью, которая когда-то была у нас. Странное ощущение – сталкиваться с тем, что похоже на воспоминание. В его рюкзаке всегда найдется радость. Я знаю, что он щедро делится ею со мной, потому что у него есть своя тоска и она изъедает его жизнь