Где падают звезды - Седрик Сапен-Дефур
С Давидом, как и со всеми остальными, я говорю в основном о тебе и твоих слабостях. Наверное, это приносит мне пользу. Но я часто останавливаюсь. Резко. Помню ночь в Больцано, когда я размышлял о любви к тебе, опасаясь, что чрезмерное восхищение тобой все разрушит. Теперь я с подозрением отношусь к двум другим формам любви. Нужно быть тем, кто о тебе заботится, а это уже не совсем любовь, я не твой телохранитель или помощник по жизни. Нужно также постоянно говорить о тебе и обо всем, что связано с тобой, воскрешая в памяти огромные потрясения и уникальные судьбы. Когда я это делаю, даже не преувеличивая реальности, я вижу, что мой слушатель очарован романтикой, и мне становится не по себе. Ты не мой объект, не моя тема.
Затем я иду в клинику. Я сгораю от нетерпения, надеюсь увидеть тебя сияющей, а если нет, то мы объединимся. Я по-прежнему жутко боюсь ужасных объявлений, сейчас они кружат вокруг вопроса, вернется ли к тебе способность ходить, а это немаловажно. Я прихожу за двадцать минут до назначенного времени, несколько из которых провожу, задерживая дыхание и разговаривая с людьми на ресепшене, Паскалем, Доминик или Нассимой. Когда я переступаю порог палаты, я словно меняю мир.
Снаружи, погруженный в свою печаль, я вижу лишь более счастливых людей. Внутри, видя тебя в движении среди неподвижных, я считаю себя самым удачливым. Измерить мир и свое место в нем – значит сделать шаг.
В коридоре, ведущем в 117-ю палату, я уже знаю. Что-то в воздухе дрожит и сообщает мне, как у тебя дела. Я нахожу тебя решительной или подавленной, я наклоняюсь к тебе, мы крепко обнимаемся, ты изливаешь на меня свои тревоги и триумфы. На стене напротив кровати я приклеиваю на двусторонний скотч полученные утром письма и открытки. Мы называем это стеной поддержки. Здесь мы ничего не прибиваем и не прикалываем, ведь весь смысл в том, что мы отсюда уедем. Некоторые присылают нам свои фотографии с тобой, сделанные год или десять лет назад, они тебя смущают, мы вешаем их по краям стены. С фотографии можно только исчезнуть.
Мы вместе едим и дремлем: ты – в своей постели, я – в мягком кресле, которое медсестра Лаура любезно раздобыла для меня, уверенная, что их здесь еще сотни. Поначалу я дремал в твоем электрокресле, но перестал. В нем удобно, а это служило бы оскорблением твоей боли. В эти часы ты иногда спишь спокойно. Смотреть, как ты спишь без гримас боли, – потрясающее зрелище. И если я хочу снова подняться наверх, я говорю себе, что это отчасти потому, что я здесь.
Каждый раз, когда в твою палату заходит кто-то из медперсонала, ты благодаришь их за все, что они для тебя делают, а когда они уходят, ты спрашиваешь меня, хорошо ли ты их отблагодарила.
Днем ты возобновляешь свои процедуры. Я жду тебя в 117-й палате или брожу по парку в поисках Яко, местной собаки, невозмутимость и беспечность которой – самое эффективное успокоительное. Я слышу, как разговаривают молодые люди, здесь, в другом здании парка. Булимики, анорексики и другие уязвимые персонажи. Они состоят из мечтаний, ярости и, кажется, не готовы идти на компромисс; это дорого им обходится, но делает их очень красивыми.
Между процедурами, в зависимости от твоего состояния, мы разговариваем или ничего не делаем. Мы понимаем, что нам придется жить здесь. Это не означает, что мы принимаем ситуацию или привыкаем к ней. Мы терпим ее и с ней справляемся.
Ближе к вечеру, раз или два в неделю, к тебе приходят гости. Тебе впору открывать шоколадную лавку. Когда приходят близкие, ты счастлива, когда они уходят, ты тоже счастлива. Видеть, как тебя любят, поддерживает и окрыляет. Но для тебя необходимость улыбаться и говорить фразы – это бремя.
Я забираю твое грязное белье, ты ужинаешь, и я ухожу, зная, что мы увидимся завтра, и это ошеломительный факт. Иногда я возвращаюсь через две минуты, притворяюсь медбратом, стучу в дверь, нажимаю на дозатор с антисептиком, потираю руки:
– Да, Матильда? Вы нас звали?
Ты либо смеешься, либо уже спишь, и тогда я смеюсь в одиночестве.
По дороге домой я звоню нашим родителям. Твоей маме – на парковке, своей – по дороге к площади Согласия, а если остаются силы, то твоему отцу или брату – по дороге к церкви. Они ждут звонка, и, хотя рутина налаживается, я чувствую, что они поднимают трубку, готовые услышать самое ужасное.
Я возвращаюсь в Дом. Если это происходит после восьми вечера, то я вхожу по пропуску. Я иду в общую комнату, где ужинают от десяти до двадцати человек, когда как. Я каждый раз планирую пойти поесть один в своей комнате, но передумываю, находя этот выбор неэлегантным. Я открываю холодильник и по количеству новых пакетов с этикетками узнаю, пополнился ли наш дом новыми встревоженными постояльцами. С некоторыми, кто здесь уже давно, я здороваюсь и спрашиваю, как прошел день. Скоро я стану старожилом. У новичков взгляд ошалелых людей, которые еще сегодня утром или вчера спокойно чистили фасоль. Я опасался, что это место станет обителью слез и мне будет трудно из нее выбраться. А оказалось, что здесь как везде. Некоторые, кажется, извиняются за все, прячутся по углам дома наедине со своей немой печалью, а другие считают, что их печаль должна занимать все комнаты. Они рассказывают всем, кто готов слушать, о состоянии, в котором они находятся, и, кажется, реализуются в этом, почти расцветают. Есть жизни, которым несчастье возвращает тело.
Мы коротко желаем друг другу спокойной ночи, я рано ложусь спать и мало сплю. Но это нормально. Ночью даже лучше, возможно, потому что мы избавлены от необходимости притворяться. В том числе притворяться оптимистами.
Я почти всю ночь читаю, в какой-то
