Где падают звезды - Седрик Сапен-Дефур
Так и проходят наши дни в рутине, которая показалась бы мягкой, если бы не сомнения и боль. В субботу и воскресенье у тебя отдых, хотя каждое банальное действие требует от тебя дисциплины, невероятных усилий и часто – слез. Пока эти два свободных дня мы посвящаем отдыху и фундаментальной гимнастике: осмысливаем сделанное, радуемся – ничто не запрещает – и держим последствия на расстоянии. В воскресенье вечером ты собираешь вещи в соответствии с вывешенным расписанием. Я никогда не видел, чтобы ты так горела с понедельника.
В самый разгар рутины, четырнадцатого сентября, наступило то, что, как я думал, я больше никогда не увижу: твой день рождения. По торту на каждого, твой любимый – «роял». Трехслойный, легкий, муссовый и бисквитный. Рядом с «Гриньеттой» находится кондитерская «Дель Веккьо», так что держись. Наш ангел-хранитель не дремлет: превращает пыльный табачный киоск в итальянскую бакалею, меняет декор у психолога и повсюду говорит о яркой и безоблачной Италии. Я не удивлюсь, если в ближайшие дни вместо церкви Ла-Тронш я увижу Санта-Мария-дель-Фьоре[55]. Ты говоришь, что никогда не ела ничего вкуснее, а ведь ты ведешь официальный рейтинг лучшего «рояла» в мире. В этот раз это правда, и не потому, что тебе снова все нравится.
Д+48
Сегодня ты была в операционной. Мы уже потеряли счет, в который раз.
С руки сняли внешний фиксатор, своего рода антенну-грабли, которая проходила через предплечье и создавала впечатление, что ты больше не состоишь из человеческих фрагментов. Это освобождение поразительно, но сегодня вечером нельзя сказать, что ты лучше пользуешься левой рукой: ты не можешь держать вилку или листать книгу, в общем, есть самостоятельно.
От этих визуальных этапов можно ожидать слишком многого; напитанные образами, мы охотно связываем зрелищность и добродетель. Попытка восстановить функциональное тело – такая же борьба, как и любая другая, с теми же колебаниями. Бывают яркие моменты и незаметные продвижения. Первые занимают пространство и сетчатку мира, чтобы вторые спокойно выполняли свои незаметные задачи. Они прикрывают друг друга и служат друг другу. В природе это называется симбиозом.
Д
11:24
Я в фургоне, один.
Я никогда не проезжал и километра, не проводил без тебя и ночи.
В эту минуту никто в мире не знает, где я и что делаю. Какое восхитительное ощущение это могло бы вызвать.
Все дребезжит и вибрирует. Я в салоне ничего не убрал, чашки падают, ящики хлопают. Мы все закрепляли, при малейшем шуме останавливались и подстраивали, иначе это действовало бы нам на нервы, километр за километром. Но я понимаю, что ничего мучительного не существует. Есть жизненно важное или незначительное.
Эту дорогу я знаю, это была дорога хорошего настроения, Рио-Бьянко, Лутаго, Сан-Джорджо, Брунико. А теперь она стала дорогой ужаса. Сильвен пытался мне позвонить. Я не отвечаю, но он с Себом и Соф, их парапланы спокойно лежат на склоне Пиренеев, в паре минут от взлета. Незадолго до этого Сильвен посмотрел на экран мобильного и увидел, что я звонил. Себ посмотрел на свой, увидел мои пропущенные звонки и сказал: «Он не из тех, кто так назойливо звонит по утрам. Наверняка что-то стряслось». Они мне перезванивают. Я чувствую, что они далеко, слишком далеко. Я плачу, и сквозь рыдания бормочу, что мне нужно поговорить, вот и все. Не приезжайте, я бы хотел, чтобы они уже были здесь. Не приезжайте.
– Хорошо, но мы тебе перезвоним.
На языке дружбы это означает: мы уже в пути, мы пересечем Францию, часть Италии, это очевидно уже в данную минуту, но мы снимаем с тебя чувство вины.
Я пытаюсь позвонить в больницу. Номер недействителен, ничего не получается, я пробую раз пятьдесят.
В Лутаго я захожу в спортивный магазин. На прошлой неделе мы здесь смеялись; там были десятки блестящих ботинок в вычурных цветах, и мы спросили продавца, где ближайший боулинг. Твоя жизнерадостность подобна небу, которое простирается вдаль. Я не проявляю никакой вежливости, расталкиваю покупателей, среди всех этих наглецов в мире, возможно, некоторые теряют своих жен. Мы ничего не знаем о том, какой ад у других. Никто не протестует, мое испуганное лицо – мой пропуск. Сотрудница, в свою очередь, пытается позвонить, но тоже безрезультатно. Она спрашивает начальника, который связывается с вертолетом и внедорожником с включенными сиренами. Он убирает из позывного кода ноль, и все срабатывает. Я беру телефон, выхожу из магазина, говорю спасибо.
В больнице тебя зарегистрировали и поместили в реанимацию.
– How she is?
– Il medico ve lo dirà al vostro arrivo. Qui non abbiamo informazioni mediche. Non vada troppo veloce, faccia attenzione, la stiamo aspettando[56].
Я предполагал, что по телефону мне не сообщат никаких новостей, но в машине я все же надеялся.
В Сан-Джорджо я прохожу мимо кафе «Зинта». Мы проводили здесь ночи напролет, фургон у реки, кафе на открытии, ремесленники, которые быстро заходили за кофе у стойки, круассан в бумажной салфетке, а мы обожали быть частью местных обычаев. Путешествовать – значит восхищаться обыденной жизнью людей. А вечером, возвращаясь с гор, бесконечные антипасто. Вернувшись к фургону, мы говорили себе, немного пьяные, что есть не надо. И мы ели.
Я еду плохо, быстро, обгоняю, кричу, бью по рулю. Среди всех лихачей мира, кто знает…
Чтобы не бояться, я думаю о нас, но тревога поднимается, как вода в подвале, равнодушная к моим маневрам.
В эту секунду те, кто нас любит, пьют вино, гуляют по пляжу, собирают цветы или планируют Рождество. Или растрачивают себя на споры. Пусть еще немного поживут.
А ты, где ты, кто вокруг тебя? Еще никогда у нас не было таких разных жизней. Я всегда знал, где ты, хотя бы примерно, за исключением твоих снов, где царит абсолютная свобода.
Услышать
