Закрепщик - Алексей Юрьевич Колесников

– Ты стрелки не переводи. Нас – людей свободных – в свой сексуальный авторитаризм не втаскивай.

– Я тебе ни одного изделия больше не дам, понял? Ты вспомни, с кем разговариваешь.

– С кем? Со спивающимся мужиком в кризисе среднего возраста, которого не увольняют только потому, что он должен денег своему хозяину. Ты раб, не осознающий своего рабского положения.

Ещё я хотел сказать, что Мельник мог бы реализоваться иначе, но ему мешает примитивная, дегуманизированная система общественных отношений, требующая упрощения, подчинения и цинизма. Я мог бы долго говорить, потому что находился на подходящей стадии похмелья. Мог бы даже удачно комиковать, но Мельник подошёл ко мне, раскачиваясь, как на палубе, и посмотрел нехорошо. «Дуэль, – понял я ещё до Анечкиного вскрика. – Подставить щеку или как, а Лев Т.?»

Драка с начальником – это очень невыгодно, но отступать было некуда. Мельник ударил меня по уху, а я его шлёпнул по мягкой груди. Анечка наблюдала за нами не без любопытства. Пока мы примерялись к новой схватке, я принялся совестить Гришу, как партработник восьмидесятых годов: указывал на моральное разложение и фашистские наклонности. Мельник медленно замахнулся и по-деревенски ударил, но промазал. Я же угодил ему в глаз. Подавленный интеллигент завопил во мне: «Что ты делаешь? Ты выбил ему око!» Воспользовавшись замешательством, я толкнул противника со всей силы. Начальник отдела закрепки свалился на ковёр, перевернув чашки.

Будь он трезвый – я бы убежал.

Анечка заглянула Мельнику в глаза. Он удивлённо пялился на нас, как малыш, громко пукнувший впервые. На внезапный звонок жены Мельник не ответил.

Некоторое время он лежал на полу, бодрился и тяжело дышал, посвистывая лёгкими. Я его успокаивал. Пытался объяснить, что договорённость сильнее кулаков:

– Гриша, не переживай. Поднимайся. Пар мы выпустили. Теперь можем продолжить разговор.

Гриша прикрыл глаза. Сначала я подумал, что он сильно переживает, но вот дыхание его стало плавным и ровным.

– Не спи здесь!

– Не спизжусь. Кому я нужен. – Он перевернулся на бок.

Насилу мы его растолкали и усадили на стул.

– А может, нам втроём? – спросил Гриша, облокотившись на локоть.

– Да трезвей ты уже! – взмолился я, как будто не замечая Анечкиного заинтересованного взгляда.

Рассевшись за столом, как некая семья, мы выпили шампанского. Мельник признался, что намеревался сегодня посетить Анечку в последний раз. Вышла серьёзная ссора с женой из-за бытовых неурядиц:

– В общем, решил завязывать со всеми кайфами, – объяснил он.

Мельник планировал бросить пить, курить и изменять с нового года:

– В церковь буду ходить. И в спортзал.

– Это очень хорошо, – похвалил я.

Гриша взглянул на Анечку:

– Но, признайся: не всегда же ты была против?

– Разве что иногда и в самом начале, – сказала Анечка. – Совсем редко, Григорий Александрович.

Мельник накрыл руками голову.

– Аня, ты должна уметь сказать «руки прочь, прочь от меня», как у Цоя, помнишь?

– Я больше любила «Сектор газа» – весело.

– У них тоже что-то об этом должно быть!

– Так, – Мельник хлопнул себя рукой по коленке. – Всё! Прекращаем этот базар. И закрываем тему. Согласны? – Одной рукой Гриша схватил мою руку, а другой Анечкину. – Хлопнем моего вискаря?

– Ань, закрываем тему? – решил уточнить я.

Она кивнула.

– И нашу личную тему тоже, да?

Она кивнула медленнее.

После душа она так и не просушила волосы, поэтому теперь они завернулись в маленькие птичьи гнезда. Со стороны балкона на её лицо падал свет: алели прыщи, побелели глаза, обнаружилась неровная, точно обожжённая кожа вокруг носа. «Как же ты нехороша», – подумал я словами Льва Т.

Была такая стадия похмелья, что хотелось прочесть стихи собственного сочинения или пойти разжечь в лесу костёр. Это значило: «вали отсюда поскорее!». Я был рад, что мы вспороли гнойник. Он посаднит немного и угомонится, зарастёт корочкой, оформится в шрам и затеряется среди миллиона других.

– Гриша, я вискарь не буду. Дела ещё сегодня.

– Пасьянс? – спросила Анечка.

– Точно. Гриш, уйдём вместе? Ань, ты хочешь побыть одна или Грише остаться?

– Одна.

– Хорошо. Но, прежде, Гриш есть у нас одно дело. Аня сломала руку. Гипс месяца на два. Закрепщика, сам знаешь, как пианиста, кормят пальцы. Больничный рассчитывают от ставки, то есть – пять копеек. А что такое сидеть без денег мы все тут прекрасно знаем, верно?

Они кивнули.

– У меня есть идея, – я прохаживался по залу и делал пассы руками. – Гриша, поговори с Василичем насчёт того, чтобы он Анечку устроил продавцом в наш ювелирный после праздников. Татьяна говорила, что там требуется.

Услыхав это, Анечка вышла на кухню, маша на меня руками, мол, что за глупость придумал. Гриша шепнул мне, что в магазин берут только красивых. Я стал настаивать: Анечка знает каждое изделие. Часами может рассказывать. Наконец, Гриша согласился спросить.

– Нами проведена большая работа, товарищи! Мы забыли о половых, служебных, моральных и социальных предрассудках. Поговорили, как свободные люди. Аня, где мои носки?

На свежем морозном воздухе Мельник бессовестно напрашивался в гости. Указывал на набухающую скулу. Я обещал, что извинюсь после праздников. Насилу мы распрощались.

Вечер я провёл в одиночестве. (Как же противно было после драки. Хотелось себя зачистить и покрыть лаком, как исцарапанный табурет.)

Я пил пиво, подыскивая жилье и работу в Санкт-Петербурге. Переезд планировал осенью, ведь ещё предстояло вступление в наследство (я планировал отказаться в пользу родителей, чтобы на них легла забота по продаже квартиры братика Севы, но, как известно, раньше шести месяцев этого сделать нельзя).

К тому же нужно было как-то продать камни. Ромка подарил мне надежду, но я не очень-то ему доверял. Да и пропал он со всех радаров.

Следовало ли считать контакт с Анечкой изменой? Наверное. Но особых мук по этому поводу я не испытывал. Во-первых, всё это носило механический характер. Во-вторых, мы не клялись с Женей в верности друг другу. В-третьих, она никогда ничего не узнает. И, в-четвёртых (отлично помню это ощущение!), мне казалось, что Женя за что-то у меня в долгу, и значит, я могу себе позволить такую ерунду, как похмельный контакт с Анечкой или вроде того.

Вечером мы созванивались. Я источал нежность. Женя мурчала в ответ. Почему-то обоим нам было хорошо. Так было в последний раз.

Глава 13

Зимняя провинциальная жизнь засасывает, как огромный пылесос. Жаждет заглотить человека вместе с мусором и нестираными носками. Единственный способ противостоять этому процессу – быть энергичным.

После новогодних я вышел на работу раненый. На моем левом запястье красовался широкий слой бинта.

Вовчик, изнуряя бородавку